— Ну что, чего хотел наш компьютерный гений?

Я только чуть хмуро ответила, откидывая чашку на блюдце:

— Анекдот несмешной рассказал.

Слова прозвучали коротко, почти сухо, но в них не было ни защиты, ни паники — лишь ледяная дистанция, которую я сама себе нарисовала.

Мы вернулись к разговору о повседневном: курсовая, дедлайн, пара открытых тем, но в голове всё равно вертелась одна мысль — Волков. Он не солгал; в этом я убедилась как-то сразу и бесспорно. У него был тот редкий вид правды, который не требует объяснений: либо он говорит — либо молчит; и в обоих случаях в его тишине слышится больше, чем в словах многих. Это вызывало одновременно раздражение и какую-то странную уверенность — будто мир вокруг наконец получил опору.

Оксана глянула на меня через очки, мягко и по-дружески, и спросила, всё ли в порядке. Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была правдоподобной:

— Просто устала, — ответила я.

Она кивнула, в её взгляде — понимание, без вопросов, без советов, только тихая поддержка. Это было важно. Я сделала глубокий вдох, выпрямилась в кресле и, глядя на своих новых — ещё не совсем проверенных — спутников жизни в университете, почувствовала, что, несмотря на шум слухов и угроз, у меня появляется пространство, где можно дышать и выбирать.

— Ты сегодня какая-то задумчивая. Что-то случилось? — голос Волкова прозвучал спокойно, но с тем лёгким оттенком настороженности, который я уже научилась различать. Он сидел напротив, освещённый мягким светом лампы над столом, лениво вертел в руках вилку, будто прислушивался не столько к моим словам, сколько к паузам между ними.

Я покачала головой, отодвигая тарелку и стараясь говорить ровно:

— Тебе же уже всё известно.

— Не всё, — ответил он, чуть прищурив глаза. — Я не знаю, о чём ты думаешь и что тебя беспокоит.

Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он снова был спокоен, а я — нет. Может, поэтому и вырвалось:

— А ты когда-нибудь меня обманывал?

Феликс не отвёл взгляда, не отшутился, не стал уходить от ответа. Просто произнёс, коротко и без раздумий:

— Нет.

И я верила. Слишком прямой, слишком твёрдый взгляд, слишком чистый тон — не было в нём места лжи. Это и раздражало, и притягивало одновременно. Ответ был ожидаемым, и потому — обезоруживающим.

Молча потянувшись за стаканом, я сделала глоток воды, потом тихо спросила:

— А твой соперник… он действительно настолько серьёзен?

Феликс чуть нахмурился, будто решая, говорить ли мне правду. Но всё же сказал:

— В прошлый раз я едва не проиграл. Повезло, что закончилось нокаутом.

Я нахмурилась.

— Не понимаю, зачем тебе всё это, — голос сорвался тише, чем я хотела. — Этот мордобой. Ты ведь и так знаешь, что ты сильный. Неужели тебе нужно это первенство?

Он чуть склонил голову, и в уголках губ появилась улыбка — спокойная, почти теплая, как у человека, которого больше умиляет чужое возмущение, чем задевает.

— Приятно, что ты волнуешься, ягодка.

Я напряглась. Эта лёгкая усмешка, мягкость в голосе — всё это будто обесценивало тревогу, превращало в каприз.

— Я серьёзно, Феликс! — выдохнула я, не выдержав. — Зачем всё это? Неужели тебе чего-то не хватает? Неужели обязательно всегда и во всём быть первым? Разве здоровья не жалко?!

Молчание, что повисло между нами, было густым, почти ощутимым, как дым после поединка. Волков медленно положил вилку, чуть склонил голову и, глядя прямо в меня, ответил тихо, но с той силой, от которой по спине прошёл холодок:

— Бывает, что без боя ты теряешь самого себя.

И я вдруг поняла, что для него это не просто соревнование. Это — необходимость дышать. Я не могла скрыть волнения — слова, взгляды, интонации Феликса всё ещё звучали в голове, будто отголосок далёкого грома. Я резко встала из-за стола, стараясь не смотреть в его сторону, и тихо сказала:

— Я... помою посуду.

Вода зашипела в раковине, струя била по фарфору, а руки дрожали так, что я едва не выронила тарелку. Хотелось отвлечься, спрятать растерянность за привычными движениями, за шелестом губки, за звуком падающих капель. Но едва я поставила последнюю тарелку в раковину, как ощутила знакомое тепло за спиной.

Феликс подошёл бесшумно. Его руки легли мне на талию, и я почувствовала, как он мягко прижал меня к себе. От его дыхания по коже пробежала дрожь, сердце сбилось с ритма. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха, когда шепнул, низко, хрипло, с какой-то неожиданной теплотой:

— Знаешь, мне нравится, что ты стала увереннее. Что говоришь то, что думаешь.

Я зажмурилась, будто от этих слов стало слишком тесно внутри.

— Я не понимаю тебя, — выдохнула тихо, почти шёпотом. — Пытаюсь понять, но не понимаю. Всё это... за гранью.

Он рассмеялся — коротко, мягко, так, будто ему действительно было весело.

— Так ты же сама сказала, — напомнил он, касаясь губами виска. — Мы жили и воспитывались в разных мирах.

Я медленно облизнула пересохшие губы и обернулась, не выдержав. Наши взгляды встретились. Серые глаза Волкова — обычно холодные, непроницаемые — сейчас были удивительно мягкими. В них не было ни железа, ни угрозы, только странная, тихая нежность. Та, что обезоруживает сильнее любого давления.

И где-то в глубине памяти всплыло его обещание — «Я сделаю всё, чтобы ты меня полюбила». Он ведь и тогда не лгал.

— Мне нужно учиться, — выдохнула я, не выдержав, делая шаг назад.

Феликс чуть улыбнулся, едва заметно кивнув, и отступил, будто понимая — ещё чуть-чуть, и я перестану дышать.

А я, воспользовавшись этим мгновением, поспешно сбежала в комнату, стараясь не смотреть назад, не слушать, как тихо закрывается за мной дверь. Сердце билось так громко, будто стучало прямо в висках.

И вот только, опустившись на край кровати, я наконец позволила себе признаться — всё.

Пропала.

Я влюбилась.

Я провела ладонью по лицу, чувствуя, как щеки всё ещё горят, будто кожа впитала его взгляд, его голос, его прикосновение. Вдох — выдох. Нужно собраться. Но мысли всё равно разбегаются, как испуганные птицы. Я сажусь на кровать, поджимаю ноги, опускаю голову в ладони и, словно разговаривая сама с собой, шепчу:

— В какой момент всё стало иначе?..

Наверное, после того поцелуя в раздевалке. Того самого, первого — неожиданного, почти украденного, грубого, но при этом… настоящего. Тогда я злилась, была растеряна, обижена, но где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло, будто сердце впервые вспомнило, как биться не ради страха, а ради чувства.

А потом — пробежка. Он рядом, я слышу его дыхание, неровное, живое. Тот вечер, когда он, не спрашивая, оплатил ужин, просто потому что «нужно нормально питаться». Цветы, стоявшие потом на подоконнике и пахнувшие чем-то тёплым, летним. Новое кресло, купленное «для учебы».

Феликс заботился. По-своему. Иногда слишком властно, иногда так, что хотелось кричать — «Не решай за меня!» — но в итоге я всё равно понимала: он не давил, он защищал. Так, как умел.

Он помог перевестись на третий курс, хотя я даже не подозревала, сколько за этим стояло усилий. Предотвратил возможный слив от Глеба, о котором я узнала уже после. И когда я позвонила, дрожащим голосом, в тот роковой вечер, — приехал. Без раздумий. Без «позже» и «не могу». Он просто приехал. Спас.

Я закрыла глаза, вспоминая, как он тогда вывел меня из ларька, как дрожал мой голос, как звучал его — спокойный, хрипловатый, уверенный. Он был стеной между мной и всем миром.

Да, он пугал меня. Да, он поступал порой неправильно… или же… Иногда казалось, будто он строит клетку, только мягкую, с окнами и видом на небо. И всё же… даже тогда он никогда не лгал. Не обещал невозможного. Не притворялся.

Он разрушил мой покой, но потом — почему-то — спас. И как это понимать? Что это — искупление? Власть? Или… чувство?

Я провела рукой по волосам, чувствуя, как сердце снова сбивается с ритма. Может, я и правда не понимаю его, но сейчас всё меньше понимаю себя.