Я влетела в раздевалку, даже не глядя на табличку на двери. Просто хотела спрятаться — хоть куда. За спиной кто-то хихикнул, потом хлопнула дверь, и только тогда я поняла, что запах... не тот. Не женский дезодорант и шампунь с ромашкой, а мятный гель для бритья и резкая одеколонная горечь.

— Эй, ты куда? — чей-то голос, низкий и слишком уверенный, заставил меня замереть.

Я медленно обернулась. Феликс Волков. Третий курс, чемпион по смешанным единоборствам, гроза первокурсниц. Рубашка наполовину расстёгнута, на шее серебряная цепочка, а глаза — холодные и дерзкие.

— Что ты тут забыла, ягодка? — уголки его губ поползли вверх.

— Я… это ошибка! — пролепетала я, хватаясь за ручку двери. Но ручку уже кто-то держал с другой стороны. Не выпускал.

Он шагнул ближе. Запах кожи и шампуня ударил в нос, я инстинктивно попятилась — до тех пор, пока не упёрлась спиной в шкафчик.

— Ошибка? — переспросил он, опираясь ладонью о металл у моего плеча. — Забавно. Обычно девушки сами мечтают попасть сюда.

— Я не… — слова запутались в горле.

Он провёл пальцем по пряди моих волос, будто между делом, лениво.

— Терентьева, да? Новенькая с филфака. Смотрю, судьба сама привела.

— Отпусти, пожалуйста, — выдавила я.

— Поздно. — Его голос стал тише, опасно мягче. — Теперь ты — моя ягодка.

Я дернулась, пытаясь выскользнуть, но словно попала в капкан — дверь за спиной не поддавалась, а его рука упёрлась рядом с моим лицом. Второй рукой он перехватил мой подбородок, заставив поднять голову.

— Смотри на меня, — тихо сказал он.

Пальцы были горячие, хватка — стальная. Его улыбка не касалась глаз: слишком спокойная, слишком уверенная, будто он точно знал, что я не вырвусь.

Я оцепенела. Внутри всё сжалось в комок. Про Феликса ходили разные слухи — про сломанные носы, про связи с деканатом, про вечеринки, на которых лучше не появляться. Говорили, что у него папа какой-то крупный чиновник, и что Волкову всё можно.

Когда я поступала в этот универ, казалось, что жизнь начнётся по-настоящему: книги, друзья, уютные кафе возле кампуса, новая я. А вместо этого — мажоры, блестящие айфоны и надменные взгляды. Но Волков... он стоял над всем этим, будто король на троне, которому даже преподаватели подыгрывали.

— Нравится играть в прятки, Терентьева? — в его голосе скользнула ленца. — Или ты правда не знала, куда забрела?

— Я… не знала, — хрипло ответила я.

Он усмехнулся, наклоняясь ближе.

— Вот и проверим, правда ли ты такая невинная, как все думают.

Я судорожно вдохнула. Паника расправила крылья внутри. Мне нужно было выбраться. Сейчас, иначе...

— Раздевайся.

В глазах потемнело от ужаса. Я сглотнула, сжала кулаки — и толкнула его в грудь. Не сильно, конечно — просто от отчаяния, но сам факт.

— Я не твоя игрушка, Волков, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза.

Его брови чуть приподнялись, а затем губы растянулись в медленной, опасной улыбке.

— Смело, ягодка. Только поздно.

Он сделал шаг вперёд.

— Теперь ты моя. Привыкай к новой реальности.

Он вновь навалился всем телом, и воздух между нами будто сгустился. Я чувствовала жар его тела, твёрдость мускул под футболкой, слышала, как ровно и спокойно он дышит, будто ничего особенного не происходит.

Сердце стучало так, что казалось — сейчас выпрыгнет.

Я подняла ногу, целясь в пах, но он среагировал быстрее — отпрянул, перехватывая мой взгляд с лёгким, почти насмешливым интересом.

— О, так ты с характером, — хмыкнул он. — Ещё интереснее.

И тут — будто само небо сжалилось — ручка поддалась. Дверь распахнулась, я рванула прочь, не разбирая дороги, слыша за спиной короткий смешок Волкова:

— Беги, ягодка. Но я всё равно тебя найду.

Я бежала по коридору, спотыкаясь, не оглядываясь, пока не оказалась в женском туалете. Захлопнула дверь, прижалась лбом к холодной плитке и только тогда позволила себе дрожать.

На парах я наконец смогла дышать. Лекция по литературе всегда действовала на меня как лекарство: ровный голос преподавателя, шелест страниц, запах старых книг и мела, оседающего на доске белыми облаками. Здесь не было ни шепота, ни взглядов, ни чужих насмешек — только слова, строки, смысл.

Я заставляла себя слушать. Блок, символисты, «Незнакомка» — всё, что угодно, только не утренние события. Не Феликс Волков, не его ледяной взгляд, не стены раздевалки, не собственное отчаяние, когда казалось, что выхода нет. Не думать. Не вспоминать. Просто писать.

Ручка скользило по бумаге, но рука предательски дрожала. Стоило чуть отвлечься, и перед глазами вспыхивала та сцена — его усмешка, шаг вперёд, пальцы у моего подбородка. Сердце сжималось, будто я снова стою перед ним.

На первой парте хихикнули. Тонко, противно, с придыханием, как будто специально для меня. Ира и Маша. Мои персональные кошмары в человеческом обличии. Именно они подтолкнули меня тогда к двери раздевалки — как бы в шутку, с невинными улыбками. Они пытались сорвать с меня блузку и спасаясь, я спряталась в ближайшем помещении...где и столкнулась с Волковым.

Теперь эти две сидели, наклонившись друг к другу, и хихикали так, будто вспоминали лучший розыгрыш своей жизни. Я ощущала на себе их взгляды. Их идеальные ногти блестели в свете ламп, губы накрашены ровно, ни одной пряди не выбивается из причёски. Богатые, уверенные, с фамилиями, которые открывают любые двери. Им можно всё. Крадут чужие вещи, рвут тетради, подливают кофе на конспекты — и смеются. А если кто-то пытается возмутиться, достаточно одного звонка — и виноват уже ты.

Я вздохнула и опустила глаза в тетрадь. Сосредоточиться. Просто дожить до конца пары. Писать, пока сердце не успокоится. «Лирический герой у Блока ищет смысл в хаосе жизни». Я задумчиво посмотрела на строчку. Как будто о себе.

Жизнь не была сказкой. Никогда. Не для таких, как я.

Когда занятия закончились, аудитория опустела, а я осталась последней. Собрала книги, аккуратно застегнула сумку и вышла. На улице пахло мокрым асфальтом и листвой — осень входила в силу. Ветер пробегал по плечам, будто хотел стереть дневные тревоги, но они въелись в кожу, в память, в дыхание.

Дорога до общежития заняла вечность. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках. Хотелось спрятаться, исчезнуть, просто забыться — хотя бы на ночь.

Когда я поднялась на свой этаж, коридор встретил привычной духотой и запахом растворимого кофе. Свет в лампах мигал. Кто-то смеялся за дверью соседней комнаты, кто-то ругался из-за сгоревшего чайника. Всё как обычно. Почти.

Моя дверь была исписана. Толстым маркером, чёрным, жирным, размашистым.

«Ягодка Волкова».

Слова будто обожгли глаза. Я застыла, не веря. Маркер ещё не до конца высох — чёрный след блестел на тусклом дереве. Кто-то потрудился основательно, выводя каждую букву медленно, с издёвкой.

В груди стало пусто. Горло сжалось, дыхание сбилось. Я провела пальцем по надписи — краска прилипла к коже.

В голове вспыхнули хохот Иры и Маши, вспыхнули глаза Волкова, его усмешка, то самое «ягодка» — слово, которое теперь, казалось, приклеили ко мне навсегда.

Я стояла в коридоре, среди десятков дверей, и вдруг поняла, что здесь — одна. Совсем.

Дверь отворилась с лёгким скрипом. Я переступила порог — и сразу застыла. Комната выглядела так, будто по ней прошёлся ураган. Книги свалены на пол, простыни сбиты, в ящике стола — хаос. Будто кто-то торопливо что-то искал, не заботясь о следах. Я медленно обвела взглядом пространство, сердце стучало всё чаще. Кто-то здесь был. Совсем недавно.

Я подошла к столу, коснулась разбросанных тетрадей. Пальцы дрожали. В голове мелькнула мысль — может, просто ветер, может, соседка заглядывала... но ручка двери за моей спиной тихо щёлкнула, и воздух вокруг будто застыл.