Глеб сидел рядом, иногда наклонялся ко мне, тихо комментируя услышанное или уточняя детали. Его голос был спокойным, без нажима, и я впервые за долгое время ловила себя на мысли, что рядом с кем-то могу просто… дышать. Без напряжения, без страха, без ощущения, что каждое слово — повод для анализа.

В аудитории царила почти уютная тишина, прерываемая мягким голосом профессора и редким звоном ручек. Никто не шептался, не оглядывался на меня с презрением — здесь, среди студентов старших курсов, всё было иначе. Спокойнее. Человечнее.

Я даже позволила себе чуть улыбнуться, записывая тезисы. Впервые за долгое время я чувствовала себя нормальной. Обычной студенткой, которой просто повезло попасть на вдохновляющую лекцию. И это ощущение казалось бесценным — как короткий, редкий луч солнца сквозь плотные тучи.

После лекции Глеб догнал меня у выхода из аудитории. Толпа студентов уже растекалась по коридору, кто-то обсуждал услышанное, кто-то торопился на пары, но его голос прозвучал чётко, почти рядом с ухом:

— Слушай, а давай вечером в кино? Новый фильм вышел, хвалят.

Я остановилась, повернулась к нему. В его взгляде не было ни нажима, ни фальши — просто лёгкая, доброжелательная улыбка. И, может, в другой жизни, без всего этого хаоса, я бы согласилась. Я даже почувствовала лёгкое, почти забытое тепло — желание провести вечер спокойно, смеяться, не бояться. Но тут же качнула головой:

— Не могу. Работа.

Глеб чуть приподнял бровь, в его глазах мелькнула усталая ирония:

— Из-за работы… или из-за Волкова?

Я выдохнула, не сразу отвечая. Хотелось соврать, сказать что-то вроде «нет, просто занята», но что-то удержало.

— Ты и сам знаешь ответ, — сказала я тихо. — Не заставляй меня его повторять.

Он долго смотрел на меня, будто хотел что-то сказать, но потом просто кивнул.

— Ладно. Рад, что ты хотя бы пришла на лекцию.

— Спасибо, что позвал, — я улыбнулась, натянуто, но искренне, и поспешила прочь.

Почти бегом спустилась по лестнице, выскочила на улицу. Холодный ветер ударил в лицо — и стало немного легче дышать. Я даже поймала себя на том, что бегу, чуть подпрыгивая на каждом шаге, как будто могла убежать от всех этих мыслей.

Когда я вошла в салон, Кирилл уже ждал. Он сидел в кресле, откинувшись, и при виде меня его губы растянулись в широкой, слишком самодовольной улыбке.

— Вот и ты, — протянул он, оглядывая меня так, будто я опоздала на важное свидание. — Клиентов пока нет, можем… — он нарочито сделал паузу, — уединиться.

Я остановилась на полушаге, и внутри всё сжалось.

— Что? — переспросила я, но голос прозвучал хрипло, чуждо.

Кирилл усмехнулся.

— Ну чего ты так? Кофе, разговоры, расслабление после трудного дня.

Мне стало не по себе. Слова, вроде бы обычные, звучали скользко, липко, как масло на холодном стекле. Он смотрел так, будто я — не сотрудница, не человек, а что-то, к чему можно просто протянуть руку.

Я отвернулась, открывая тумбу, проверяя иглы и краску, лишь бы не видеть этот взгляд.

— Лучше займусь инструментом, — коротко бросила я, — пока нет клиентов.

Кирилл тихо усмехнулся, но промолчал. Воздух между нами стал вязким, будто кто-то натянул невидимую нить — опасную, неприятную. Я чувствовала её каждой клеткой, но старалась не подать виду. Только бы пришёл кто-то. Любой. Клиент, курьер, даже сам Волков. Потому что сейчас, в тишине салона, с этой хищной улыбкой напротив, я понимала: оставаться одной с Кириллом — худшая идея из всех возможных.

— Мы могли бы с тобой сходить на свидание, — сказал Кирилл вдруг, почти не глядя на меня, как будто говорил о чем-то само собой разумеющемся. — Ты ведь не против, да?

Я застыла, держа в руках коробку с новыми красками. Воздух будто загустел. Его слова, произнесённые спокойным голосом, прозвучали особенно мерзко. Я почувствовала, как к щекам приливает жар.

— Кирилл, — начала я, стараясь говорить ровно, — давай расставим границы…

Но закончить не успела. Дверь распахнулась, и в салон вошёл парень. Высокий, широкоплечий, с чуть растрёпанными светлыми волосами, которые будто специально подчёркивали безупречную линию скул. На нём — чёрная футболка, облегающая мускулистый торс, простые брюки и тёмные очки, которые он снял, когда шагнул внутрь. Под ними — холодный, цепкий взгляд. На запястье поблёскивали часы, на шее — тонкая цепочка. Движения уверенные, плавные, как у человека, привыкшего держать внимание на себе и при этом не нуждающегося в чужом одобрении.

Я его уже видела — пару раз мелькал рядом с Феликсом, но имени тогда не узнала. Теперь он сам назвался:

— Я по записи. Алекс Антонов. К мастеру Терентьевой.

Кирилл сразу сменил выражение лица — хищная ухмылка растянулась шире, словно ничего неловкого только что не произошло.

— Конечно, конечно, — протянул он, — проходи, Алекс. Терентьева как раз свободна.

Алекс бросил на него короткий взгляд — холодный, как лезвие. Не сказал ни слова, но этого взгляда хватило, чтобы в салоне стало ощутимо прохладнее. Кирилл на мгновение опустил глаза, будто наткнулся на что-то, что не хотел видеть.

— Проходите, — тихо сказала я, указывая на дверь в свой кабинет.

Мы вошли, я закрыла за ним дверь, чувствуя, как с каждым шагом дыхание становится ровнее. Алекс осмотрел помещение — аккуратное, чистое, всё на своих местах. Потом посмотрел на меня.

— Мне нужно сделать коррекцию татуировки на спине, — сказал спокойно. Голос низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой.

— Хорошо, — кивнула я. — Ложитесь. Сейчас всё подготовлю.

Я обтянула кушетку свежей плёнкой, проверила перчатки, машинку, стерильные салфетки. Алекс снял футболку, одним плавным движением, и положил её на стул. Свет упал на его спину — чёткие линии мышц, загорелая кожа и чёрно-серый рисунок, уходящий от лопаток к пояснице. Я машинально задержала дыхание. Рисунок был сложный, почти архитектурный — будто карта или фрагмент чего-то большего.

Алекс лёг, положив руки вдоль тела. Его спина напряглась, потом расслабилась.

— Готово, — тихо сказал он.

Я кивнула, надела перчатки и включила машинку. Металлический звук наполнил комнату, острым эхом отразился от стен. И пока игла касалась его кожи, я старалась не думать о Кирилле за дверью — только о ровных линиях, чётком узоре и спокойном дыхании Алекса, которое, как ни странно, начало постепенно успокаивать и меня.

Работа шла ровно, почти идеально. Алекс не дергался, не задавал вопросов, не просил ускориться — просто лежал, будто у него кожа не чувствовала боли. Иногда я бросала короткий взгляд на его лицо — спокойное, сосредоточенное, с непроницаемым выражением. Он следил за каждым моими движениями в отражении зеркала, будто проверяя, насколько я точна.

Машинка мягко гудела, под иглой проступали свежие линии, выравнивая старый рисунок, и я, как всегда, погрузилась в привычный ритм работы: штрих, вдох, движение, выдох.

— Готово, — наконец сказала я и выключила машинку.

Алекс сел, не спеша, посмотрел в зеркало, что стояло сбоку. Несколько секунд — тишина. Потом короткий кивок.

— Отлично.

Я сняла перчатки, собрала инструменты, а он в это время достал из кармана плотный конверт.

— Вот, — сказал спокойно. — Я не оставляю чаевые через начальника.

Я моргнула, взяла конверт. Он был ощутимо тяжелее обычного. Когда я приоткрыла край, бумажные купюры — ровные, новые — словно вспыхнули бледно-зелёным под лампой.

— Здесь слишком много, — тихо сказала я. — Намного больше, чем нужно.

Алекс посмотрел на меня пристально. Его взгляд прошёлся по мне сверху вниз — не вульгарно, а скорее оценивающе, будто он пытался понять, из какого я теста, насколько устойчива к чужому давлению. Мгновение — и он отвернулся, накинул футболку, забрал конверт из моих рук, вытащил несколько купюр и положил конверт обратно на стол.

— Этого достаточно, — коротко бросил он и вышел.

Я стояла в тишине, чувствуя лёгкий запах дезинфекции и тепла от включённой лампы. Потом — глухой звук из коридора. Как будто что-то или кто-то ударился о стену. Сердце сжалось. Я поспешила к двери. В коридоре, прямо у стойки, Кирилл сползал спиной вниз по стене, бледный, с перекошенным лицом. На губе кровь, глаза злые, мутные. Алекс уже уходил — спокойно, будто ничего не случилось.