— Нет, — сказала я слишком быстро. — То есть… не совсем.

Он нахмурился.

— Что значит «не совсем»?

Я прикусила губу, пытаясь подобрать слова, но язык будто прилип к нёбу. Снаружи дождь усилился, за окнами гудела машина, и это гудение почему-то отозвалось в груди глухим эхом.

— Я… просто не понимаю его, — наконец выдохнула я. — Он может быть спокойным, почти… добрым. А потом — резкий, как будто другой человек.

Глеб смотрел, не мигая, и я чувствовала, как этот взгляд медленно разрывает мою хрупкую броню.

— Я его боюсь, — призналась я почти шёпотом. Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить. — Очень.

Глеб тяжело вздохнул и отвёл взгляд к окну, будто пытался совладать с собой. Пальцы его сжались в кулак на столе.

— Так, — сказал он после короткой паузы. — Тогда, если он ещё хоть раз приблизится, скажи мне. Или просто позвони. Я разберусь.

Я качнула головой.

— Не стоит. Это может только всё усложнить.

— Мне всё равно, — резко ответил он. — Я не позволю, чтобы ты боялась кого-то вроде него.

Я попыталась улыбнуться, но вместо этого получилось что-то натянутое и грустное.

— Ты не понимаешь, Глеб, — сказала я тихо. — Он другой. С ним нельзя просто «разобраться».

Глеб долго молчал, потом наконец откинулся на спинку стула и устало потер лицо ладонью.

— Ладно, — произнёс он, — но я тебя предупредил.

Мы замолчали. Только дождь всё ещё тихо стучал по стеклу, а чай остывал, как и мои попытки убедить себя, что всё под контролем. За окном вечер постепенно смыкался, и дождь, словно устав от ярости, превратился в мягкую, ровную морось. Капли медленно стекали по стеклу, превращая огни города в растекшиеся акварельные пятна.

— Пойдём? — спросил Глеб, глядя на меня с той самой спокойной теплотой, в которой не было ни давления, ни жалости.

Я кивнула. Мы расплатились, вышли из кафе. Воздух был свежим и влажным, пахло мокрым асфальтом и кофе, унося остатки дневной тревоги. Я машинально поёжилась — промозглая осенняя сырость тут же пробралась под одежду.

Глеб молча снял с себя куртку и аккуратно накинул мне на плечи.

— Простудишься, — тихо сказал он.

— Не надо, — попыталась я возразить, но он только покачал головой.

— Молчи. Пойдём, я провожу.

Я снова хотела сказать, что не стоит, но не смогла — слишком уютно и спокойно стало вдруг рядом с ним. Его шаги звучали ровно, уверенно, будто с каждым ударом каблуков по асфальту он возвращал меня в реальность, где не было напряжённых взглядов, приказного тона и чувства, что ты живёшь на краю лезвия.

Дождь мелко моросил, сбегал по волосам, капал с ресниц, и я чувствовала себя почти живой. Странно… но рядом с Глебом было спокойно. Тихо. Безопасно.

Мы шли вдоль улицы, мимо тусклых витрин и луж, где отражались фонари. Он рассказывал что-то о том, как сегодня чуть не опоздал на лекцию, как его сосед по комнате устроил себе «день пельменей» и спал с кастрюлей у кровати. Я смеялась — по-настоящему, впервые за несколько дней.

И эта простая, мирная сцена казалась чем-то невозможным. Словно тонкая грань нормальности, едва заметная полоска света в моей нелепо запутавшейся жизни.

Когда мы дошли до общежития, я вернула ему куртку, чуть сжимая её в пальцах, не спеша расставаться с этим ощущением тепла.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Глеб улыбнулся, посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, и кивнул.

— До завтра, Карина, — произнёс он, впервые называя меня так же, как Волков — но в его голосе не было ни тени давления. Только доброта.

Я проводила его взглядом, пока он не скрылся за поворотом, и лишь тогда выдохнула. Тишина двора обволокла, но где-то глубоко внутри всё ещё звенело странное ощущение… будто кто-то наблюдает.

Воздух резал лёгкие — хрусткий, утренний, ещё не согретый солнцем. Асфальт под кроссовками звучал глухо, ровно, будто отбивая ритм вместе с музыкой в наушниках. Я старалась сосредоточиться на ритме — шаг, вдох, выдох, шаг, вдох, выдох. Только не смотреть в сторону, не замечать его. Но, конечно, заметила. Фигура Волкова, высокая, уверенная, двигалась впереди, и мне показалось, что плечи у него чуть вздрагивают от скрытой усмешки. Сердце против воли дернулось, будто в ожидании чего-то.

Я попыталась сбавить темп — бесполезно. Он будто почувствовал и тоже замедлился, позволив мне догнать его. Невозмутимо обернулся, короткий взгляд — хищный, прищуренный, слишком внимательный. Значит, не показалось. Он действительно видел. И ждал. Я упрямо прибавила шаг, делая вид, что музыка полностью поглотила меня. В наушниках хриплый голос Арии выводил слова из «Морока»: «Сквозь пепел и страх, я не стану назад...» — почти как оберег от того взгляда сбоку.

Феликс легко, без усилий, подстроился под мой темп. Мы бежали рядом — я чувствовала тепло его тела даже сквозь утренний холод. Он не говорил ни слова. Только изредка косился, будто оценивая не только темп, но и меня. Это молчание было хуже любого разговора. Оно будто вязло в воздухе, натягивая невидимую струну между нами. Я старалась сосредоточиться на дыхании, но пульс стучал где-то в висках, мешая считать удары сердца. Он двигался плавно, уверенно, почти беззвучно, как тень. И даже не надо было слов — само его присутствие было утверждением: «Я рядом. И ты это знаешь.» Когда в треке пошёл очередной припев, я сделала вид, что немного ускоряюсь, надеясь оторваться. Но Волков не отставал.

— Рано сегодня, — наконец негромко сказал он, не сбавляя темпа. Голос низкий, спокойный, будто между делом.

Я молчала.

— Тренируешься, чтобы бежать от кого-то? — добавил он с лёгкой усмешкой.

Я не выдержала — повернула голову и ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Может, наоборот — к чему-то.

Он коротко хмыкнул.

— Смелый ответ.

Мы бежали дальше, и я всё время ловила себя на мысли: я не знаю, пугает ли он меня сейчас — или защищает.

Поймала себя на странной мысли: у Феликса глаза — холодные, серо-стальные, будто отражающие любой свет, кроме тепла. Но иногда… они меняются. Темнеют. Не просто становятся другими — будто в них появляется глубина, не свойственная человеку, который привык держать дистанцию. Интересно, с чем это связано? С усталостью? Или с тем, что он чувствует — если вообще чувствует хоть что-то.

Пробежка подходила к концу, и я свернула к общежитию, стараясь не оборачиваться. Но ощущение его взгляда не отпускало — будто он и правда следил за каждым моим шагом. Или это я просто внушила себе, что он всегда где-то рядом.

Дальше всё пошло по привычному сценарию: душ, одежда наспех, волосы — в небрежный пучок, и бегом на пары. Коридоры универа, как всегда, шумные, но теперь всё было по-другому. Стоило появиться — разговоры затихали, а потом снова начинались шепотом за спиной. Бойкот перестал быть таким острым, просто стал частью фона. Пусть. Жить можно и в тишине.

Только Маша и Ира никак не могли угомониться. Я видела, как они переглядываются, когда я проходила мимо, как наклоняются друг к другу и перешёптываются. Смеются, будто знают что-то, чего не знаю я.

— Интересно, за что это Волков её прикрывает? — донеслось за спиной. — Может, правда, не такая уж и святая.

Я не обернулась. Не дала им удовольствия увидеть, что задели. Просто достала из сумки конспект и пошла дальше, стараясь не думать о том, что, возможно, они сами боятся — не меня, а того, кто стоит за мной. Феликс Волков. Имя, которое теперь звучало в коридорах как предупреждение.

После лекции я вместе со всеми направилась в спортзал. Физкультуру никто не отменял — даже если тебе кажется, что ты уже морально пробежала марафон по выживанию среди студентов. Это был, пожалуй, самый скучный предмет из всех: ни азарта, ни пользы, только привычное «встаньте в линию», «бегом марш», «девочки, растяжка».

В раздевалке, как обычно, стоял гул голосов, и я почти не слушала, пока среди шепота не прозвучало мое имя. Девчонки перешептывались так откровенно, будто я была невидимой.