— Шли по Туломе, а о Печенге он ничего не знает, — толмачил приказной. — Говорит, не он главарь. Какой-то Пекка... Вис...
— Весайнен! — подсказал Благово и обратился к Аверкию: — Этот разбойный атаман Пекка с весны водит на Поморье своих каян-лиходеев. В Кандалакше несколько сотен людей повырезали вместе с монастырскими чернецами... Вот, значит, кого и к нам в гости занесло. Жаль... удрал от меня. Нехудо бы нам залучить этого зверя.
— Говорит, будто сей Висанин храбрый воин, — продолжал подьячий. — Сам король Юхан звал его в свой дворец в Стехольне, дабы вручить награду победителю... — приказной издал звук, похожий на хрюканье, — победителю русского медведя... Про остальное сказать не может, ибо не ведает.
Аверкий подошел ближе к пленнику и пристально посмотрел в глаза.
— А ведь он, Степан Федорыч, врет оттого, что живым хочет остаться. Думает, ты его обменяешь на русских полоняников.
— Русского медведя, говоришь?.. — задумчиво переспросил Благово. — Ну...
Воевода кликнул караульных, велел звать казачьего полусотника. Отдал указание немедленно готовить казнь всех трех десятков финских разбойников.
— Так сочельник же, — усомнился полусотник. — Погодить, может, Степан Федорович?
— Некогда годить. Самое время, чтоб потом праздник не похабить.
Пленного воеводку вывели из караульни. От тюремного двора к стене острога потянулись под стрелецким присмотром и в свете факелов понурые каянцы. Их расставили вдоль городни на аршин друг от дружки. Напротив выстроились стрелки с луками. Полусотник скомандовал. Тетивы натянулись, стрелы полетели каждая в свою цель. Финские мужики падали один за другим, пронзенные точно в грудь.
Благово зашагал обратно к караульне, за ним подталкивали в спину унылого воеводку Кавпея. Несколько казаков ходили вдоль ряда убитых, выдирали из трупов стрелы.
В клетском тепле Степан Федорович скинул шубу, сел на лавку и тяжелым взглядом уставился на пленного.
— Тебя, разбойник, прикажу насадить на кол, ежели опять станешь брехать. Отвечай — пушки взяли в печенгской крепости?
Белое, как снег, лицо воеводки затвердело в отчаянной злобе. Он произнес несколько слов, уронил голову на грудь и упрямо замолчал.
— Пекка исполнил свой обет кровной мести... — обомлел подьячий.
Благово резко махнул дланью. Позвали караульных, те увели пленника. Отпустив приказного, воевода велел ему держать язык за зубами.
— Думаешь, Аверкий Иваныч, они взяли монастырскую крепость? — Воевода будто перекладывал часть своих тягостных мыслей на Палицына. — Печенга теперь под немцами, что ли?
— Похоже на то. Под Колу они могли послать только часть войска. Может, и этот Весайнен сейчас сидит там, а вовсе не бежал здесь от тебя... Исполни просьбу, Степан Федорович! Пускай об этом сейчас гадаем только мы с тобой. Если дознаются мои приставы, отрежут мне путь на Печенгу. Пошлешь туда сторожевой отряд, и меня с ними отправь.
— Не терпится монашью рясу примерить? — невесело усмехнулся Благово.
— Ох как не терпится.
Воевода понимающе кивнул.
— Как опальный князь Мстиславский на постриг поедешь — с войсковым караулом.
2
Над Печенгской губой во мгле ночи стояли серые дымы. Их не могли прибить к земле ни ветер, ни снег. Тонкие струйки вились из обгорелых руин крепости, свивались над пожарищем в столбы, поднимаясь до неба. Плотный запах гари объял заснеженные просторы, доносился до берегов обледенелой Печенги.
Сотня кольских служилых людей во главе с воеводой вошла внутрь сгоревшей крепости в мрачном, подавленном молчании. Темные развалины и груды головешек, оставшихся от монастырских построек, накануне присыпало снегом. Не уцелело ни единого амбара или иного строения, ни внутри стен, ни снаружи — каяне выжигали монастырь тщательно. Меж руин живые чуть не на каждом шагу натыкались на мертвых, укрытых снежным саваном. Безмолвие смерти разрывал лишь скрип рыхлого снега под ногами людей.
Только трое монахов копошились на пожарище. Они вернулись из тундр, где жили на озерном послушании, ловили рыбу. Со слезами и молитвами чернецы собирали убитых, укладывали рядами возле остова церкви. Больше всего мертвых лежало под развалинами храма и вокруг. Кольские служильцы встали на разбор церковной руины — скидывали горелые бревна, расчищали, выносили тела. Много было порубленных — без ног, рук, будто работал мясник. Отсеченные головы, спекшиеся в огне, монахи клали отдельно.
Отряд стрельцов отправился к торговому селению в Трифоновом заливе. Через несколько часов они вернулись, рассказав о сожженных домах, разбитых топорами лодьях и карбасах у пристаней, о спаленной Успенской церкви. После пожара каянцы разворошили храм — выдергивали остатки напольных досок, точно искали что под ними. Монахи, услышав, схватились за головы. Под спудом в той церкви был погребен игумен Трифон, сам пожелавший лечь в ней по смерти. Искать там можно было только его могилу. Нашли ли, окаянные? Служильцы успокоили: разрытой земли не видели. Храм большой, где копать, каяне не знали. При церкви жили два старца, дряхлый священник Иона и его служка Герман. Оба исчезли. Других людей в торговом селе на зиму не оставалось.
Аверкий Палицын, потрясенный и придавленный к земле бедой, сгорбившийся, как старик, подсказал воеводе допросить заново пленного каянца, которого Благово тащил за собой в этом походе. Для чего так зверствовали, вымещали злобу даже на убитых, рассекая на части тела? Зачем искали гроб Трифона? Осквернить мертвые кости?
Воеводка Кавпей, смирившийся с участью смертника, рассказал об обете кровной мести, который взял на себя Пекка Весайнен. Еще год назад он узнал от Симона ван Салингена историю атамана русских ватажников, давным-давно грабивших финские селения в Каяни. Когда-то они убили деда Пекки и сожгли его родовую деревню. Много лет спустя Салинген сам слышал рассказ о себе того атамана, который стал монахом и построил монастырь на Печенге. Пекка поклялся отомстить. Но настоящее бешенство у него вызвала гибель двух его сыновей и другой родни от русских сабель этой осенью, когда воевода Колтовский прошел мечом по каянской земле. Даже кровь сотни монахов не насытила Пекку, и он, обезумев, ринулся брать почти голыми руками Кольский острог. Но поплатился за свою бездумную ярость...
Помалу к погибшему монастырю стягивались лопари и поморы из дальних погостов, куда воевода рассылал казаков для дозора и оповещения. Еще в двух местах каянские разбойники вырезали людей — мужиков, баб, отроков. На Паз-реке, где строили и чинили монастырские корабли, и у соляных варниц в Волоковой губе. Из этих сведений стал виден путь, которым шли лиходеи: к морю на лыжах вдоль Паз-реки, оттуда на монастырских карбасах через Варяжский залив с заходом в Волоковую. Лихое предприятие, хитро задуманное и исполненное. С моря зимой никто не ждет врага. Даже если б крепость по-прежнему охранял воинский отряд, нападение все равно было б внезапным, ошеломительным.
Но каяне знали, что монастырь защищен только стенами и опасаться им нечего.
Сторожевой наряд, возвращавшийся в карбасе из Волоковой губы, снял с островка в море против обители спасшегося от резни монаха. Ослабевшего с голоду, сотрясавшегося от кашля чернеца внесли на руках в шатер воеводы. Горюя и плача, он поведал о том, как все случилось.
Каяне пришли тайно три с лишком седмицы назад. В тот день их не видел никто, кроме живших при церкви у торговых пристаней двух старцев, Ионы и Германа. Но из обители за пять верст заметили зарево пожара, побежали туда. Зрелище устрашило: зарезанные старцы в снегу, догорающая церковь, порубленные лодьи. И никого вокруг, кто мог бы совершить это злодейство. Игумен Гурий велел перенести тела старцев в монастырь и запереть наглухо ворота. В Колу к воеводе отправились на оленях двое гонцов из послушников-лопарей.
— Не было никого, — удрученно сообщил Благово. — Перехватили их, видно.
