Помолчал. Снова безвольно опустились над бреднем распухшие в суставах красные руки.
— Померла она в лихую годину, — глухим от волнения голосом принялся рассказывать Надей. — Зима тогда выдалась снежная да морозная. Ох, и лютовала. Я ко княжескому двору рыбку повез, а жена одна в избе оставалась. Пошла по воду, дело-то бабье, да нога в прорубь-то и скользнула. Едва выбралась, сердешная. Заледенела вся. А когда воротился я из Боголюбова, ее уж лихоманка взяла. Лежит вся синяя, озноб ее колотит, зуб на зуб не попадает. Уж как ее только не отхаживали. И в баньку водили, и травкой отпаивали. Не помогло. Преставилась на Романа…
Из избы вышла Малка, села на лавку рядом с отцом, участливо спросила:
— Снова за старое, батя?
— Ветер кручины не развеет, доченька, — отозвался Надей. — Одна ты у меня на всем белом свете. Без матери воспитал, — повернулся он к Зоре. — А какова! — глаза его заблестели от гордости. — Иному и мужику перед ней не устоять.
— Уж хватит нахваливать-то, — отмахнулась от него Малка, смущенно глядя на дружинника. — Захвалишь еще…
— Товар красен лицом.
— Не товар я, да и ты не купец…
На пригорке показался припадающий на левую ногу мужик в короткой душегрее мехом наружу, с огромной копной волос.
— Ивака идет, — сказала Малка.
— Поклон добрым людям, — тихим голосом приветствовал их мужик.
— И тебе поклон, — сказал Надей. — Что на печи-то не лежится?
— Кости ноют, должно, к дождю, — сказал Ивака, присаживаясь на корточки. Только сейчас Зоря заметил, что у мужика не было правой руки.
— Дождь нынче ни к чему, — покачал головой Надей. — Еще пашню не подняли, а уже дождь. Ни к чему он… Ты, Ивака, не дело говоришь…
— Да что ж не дело-то, — кротко улыбнулся Ивака. — Не я говорю, рука вот отрубленная говорит. Пальчики ломит…
— Ох ты, господи, — выдохнула Малка.
Зоря с любопытством разглядывал мужика. У него было загорелое, высушенное солнцем и ветром лицо с начинающей седеть бородкой, голубые добрые глаза и чуть приплюснутый нос с широкими крыльями ноздрей. Под густыми усами прятались усмешливые губы.
— Ты где руку потерял? — участливо спросил дружинник.
— На Болоховом поле, — хрипло сказал Ивака и передернул плечом. — Это когда с Ростиславичами секлись. Свой же мужик и отмахнул — ростовский… Беда!
— Да как же ты без руки-то? — удивился Зоря. — Как же ты с оралом управляешься?
— Управляюсь, — выпятив грудь, гордо сказал мужик. — Не гляди, что я ростом не вышел, а силы во мне хоть отбавляй. Одной рукой орало и подымаю.
— Врешь, — не поверил Зоря.
— А что мне врать? — ничуть не обиделся мужик. — Давай, коли что, силой потягаемся?
— Давай.
Надей засмеялся:
— Не связывайся ты с ним, Зоря. Он и впрямь что бык.
Сели на землю друг против друга, поставили левые руки локтями на скамейку, вложили ладонь в ладонь, поднатужились.
— Ого! — сказал Зоря, напрягая мускулы. — Отродясь такого не было.
— Еще будет, — весело откликнулся Ивака, наклоняя Зорину руку.
Но Зорю насмешками лучше не тронь. Рассердился он, рванул вправо, прижал Ивакину руку к лавке.
— Твоя взяла, — сказал Ивака, потирая ладонь. — Уж на что я медведь, а тебя мамка и вовсе Ильей Муромцем родила.
Темнело. На закраинке неба быстро таяла светлая полоса. Зоря поднялся, отвязал коня.
— Хорошо у вас, — сказал он Надею, — но пора и честь знать. Завтра чуть свет снова на пашню.
— Я тебя провожу, — вызвалась Малка.
Спустились к реке, шли по самой кромке, у воды, обходили тихие заводи, в которых плескалась рыба. Остановились. Зоря привлек девушку к себе, заглянул во влажные глаза.
— Посватаюсь я за тебя, Малка, — сказал он неожиданно осевшим голосом.
— А не пожалеешь?
— Вот отсеюсь и посватаюсь…
— Кто же в мае-то сватается? — прижимаясь к нему, прошептала девушка.
— Люба ты мне.
— Сама вижу. Молчи.
— А что молчать-то? Я на всю деревню кричать буду, — горячо сказал Зоря.
— До свадьбы и не смей, — испугалась Малка.
3
Наловив стерлядок к княжескому столу, Надей стал собираться в город.
— Возьми и меня с собой, — попросила отца Малка.
— Коли так, то и я с вами, — сказал Зоря.
И на ранней зорьке они отправились во Владимир. Запрягли в паре Надееву кобылу и коня дружинника, сели в телегу, на прошлогоднюю соломку.
Хорошо прокатиться весной по неуезженной, еще мягкой и не пыльной после недавно сошедших снегов дороге. Слева и справа буйно зеленеют травы. В новорожденной тени березняков таится легкая прохлада. Насупленные вечнозеленые ели сторонятся солнечных опушек, усыпанных медуницами.
Екает селезенкой Надеева кобыла, поскрипывают колеса телеги, а из лесу доносится сквозь ласковый шорох листвы тревожащий душу голос одинокой кукушки.
Загадала Малка кукушке свое желание на долгую жизнь. А кукушка прокуковала три раза — и замолкла.
— Что пригорюнилась, Малка? — допрашивал ее Зоря. — Али ночью недобрый сон приснился?
— Скоро расстанемся мы с тобой, — сказала девушка, пряча от дружинника скатившуюся по щеке слезу. — Кукушку я подслушала…
— Пустое это, — облегченно вздохнул Зоря. — Кукушка — глупая птица. Откуда знать ей про нашу с тобой судьбу?
— А вот, сколько я ни загадывала, все сбывалось, — ответила Малка.
— Мне бы, по кукушкину-то наговору, давно в земле лежать, — улыбаясь, успокоил ее Зоря. — А я здоров.
На подъезде к Владимиру, уже за Боголюбовом, на западе показались черные тучи, быстро охватили все небо, ветер взлохматил клейкие листочки на березах; вверху, где за валами стояли, тесня друг друга, княжеские терема, сверкнула молния и тотчас же загрохотал гром, да так, что вспугнутые им лошади помчались под горку рысью; телега затрещала, замоталась из стороны в сторону. Зоря выхватил из рук Надея вожжи, потянул их на себя.
Снова полыхнула молния, да такая синяя и страшная, что Малка закрыла глаза. Зоря повернул притихших лошадей на боковую дорогу. Уже упали первые крупные капли дождя, а когда дождь хлынул во всю свою мочь, Зоря успел завести телегу под раскидистую ель.
Все почернело вокруг, шорох прокатился по лесу, потом перешел в зловещий гул. Дождь надвигался сплошной стеной, и Зоря вспомнил безрукого Иваку: верно предсказал мужик, будто вещун какой…
Скоро струи лихого дождя проникли и под разлапистую ель. Взбухла земля, понеслись в стремительных ручейках прошлогодние желтые иголки.
Лес содрогнулся от близкого удара грома. Малка, спрятавшись под толстую холстину, перекрестилась. По лошадиным холкам перекатывалась легкая дрожь. Кося глазами в темную глубину плотно прилепившихся друг к другу стволов, лошади прядали ушами и возбужденно фыркали.
Молния еще долго сверкала, но шум ливня стихал; нежданно подувший по вершинам ветерок понес по прогалинам и полянкам мелкую дождевую пыль.
Внезапно все засверкало и заблестело вокруг — солнце высветило в глубине леса березки, упало на траву, побежало по тропкам все дальше и дальше — в лесу стало просторнее и чище. Деревья, умытые ливнем, стряхивали с ветвей тяжелые капли.
Чмокая колесами, телега выбралась на проторенную дорогу, Надей снова взял вожжи, Зоря сел в задке рядом с Малкой, и скоро они увидели вдали белокаменный собор Успения с ослепительно блестящим под лучами солнца большим золотым крестом.
Въехали в город через Серебряные ворота. Во Владимире тоже прошел дождь, и по улицам стекали грязные потоки воды. Ребятишки, засучив штаны, ходили по лужам, с громкими криками запускали игрушечные деревянные лодки.
От мокрых крыш и заборов поднимался пар. На торговой площади гудел народ.
Здесь Зоря с Малкой сошли, а Надей поехал дальше, к Золотым воротам, на княжеский двор. Встретиться договорились у собора.
Глядя на окружившую ее со всех сторон красоту и толпящийся повсюду народ, Малка охала и всплескивала руками. Зоря был к этой толчее привычен.
