«Теперь я понимаю тоску кочевников, — подумал Мономах. — Понимаю, почему так быстро они умирают в неволе. От такой тоски никуда не спрячешься, никуда не укроешься, никуда не убежишь. От нее можно лишь умереть…»
Еще раз глубоко вздохнув, он вспомнил вдруг, что за границами Руси нет подобных ароматов. Нет нигде. Ни в Дании, ни в Польше, ни в Богемии. Вот, понял он, мы, жители Руси, тоже с детства отравлены ароматами степей, они в нас навсегда… И подумал Мономах, что русскому человеку за рубежами Руси тоже и тоскливо, и тошно. Где бы он ни был — тошно. Ибо надышался он вольной степью с самого раннего детства, она — в нем, в его сердце, в его душе. Недаром за границей Руси нас сразу же узнают: походка у нас иная, что ли?.. Узнают, обходят стороной, побаиваются… Побаиваются Дикой Степи, которой надышались мы на всю жизнь…
Жеребец несогласно фыркнул.
— Что, с толку я сбиваюсь? — весело спросил у него Мономах. — Я же на охоту выехал. Как по-твоему, в Европе есть охотники?
Жеребец настороженно поднял уши.
— Правильно говоришь, есть. Что у них там водится? Да кабаны, что ж еще! Кстати, и нам самая пора одного завалить. Давно свежей свининкой на пиру не баловались. — Мономах чуть шевельнул шенкелями, и добро выезженный конь тотчас тронулся с места.
Как эта идея пришла в голову Мономаха, он не задумывался. Знал лишь, что из Европы мысль явилась и ее во что бы то ни стало надо осуществить. Привстав на стременах, он стал разглядывать, где пасутся свиньи. И углядел, сказав жеребцу:
— Вон они.
В низинке они паслись. Там болота начинались, цапли гордо выхаживали, а рядом — свиньи. Мономах прекрасно знал об особой их осторожности, да и вожак стада кабан бдительно охранял своих свинок. Клыки и силища его таковы, что он вступает в схватку с самим медведем и чаще всего в этой схватке побеждает.
Ехать к кабану на жеребце было нелепо. Кабан, издали увидев всадника, тут же загнал бы своих маток и поросят в места непроходимые. Охотиться следовало пешим, с мечом в руке, и очень осторожно — прячась, подкрадываясь.
— Стой-ка здесь, — шепнул Владимир на ухо жеребцу.
Жеребец согласно кивнул, остановился.
Князь Владимир осторожно спешился, на всякий случай оставив меч в ножнах: вдруг блеснет и кабан заметит меч и тут же спрячет своих маток. Маленькие и злые глазки вожака были зоркими.
Красться Мономах умел, недаром считался на Руси одним из лучших охотников. Беззвучно шел он к болоту, осторожно раздвигая высокую траву. Ему уже слышалось, как аппетитно хрумкают свиньи коренья болотных растений, как сопят…
И тут из высокой сочной травы вылетел кабан. Молча, пригнув к земле огромное рыло, выставив острые загнутые, как клинки, клыки, удар которых легко вспарывал медведю живот, вожак свиного стада мчался прямо на нарушителя границы.
О том, чтобы вырвать меч из ножен, Мономах не успел даже помыслить. Единственное, что успел, так это повернуться к кабану боком. И кабан промчался рядом, сорвав своей холкой меч с княжьего бедра. За считаные секунды, пока кабан яростно расправлялся с его оружием, князь успел кликнуть своего жеребца и выхватить из голенища нож, который брал на охоту для разделки дичи. Нож был острым, как бритва, но таким же, как бритва, маленьким. Он никак не мог бы пробить кабаньей шкуры, но все же, все же оружие.
Жеребец примчался в то мгновение, когда кабан, растоптав ненавистный ему человеческий запах на мече, решил поквитаться и с человеком. Но, развернувшись, он сразу остановился, наткнувшись еще на один запах. Он знал, что так пахнут лошади, но он никогда не вступал с ними в схватку, потому что уж слишком эти звери были для него большими, загадочными и… безопасными, поскольку ничего хищного в их запахе не было.
А тут жеребец громко вдруг заржал и унесся куда-то ввысь, встав на дыбы. Это кабана не испугало — он вообще не ведал страха, — но удивило и озадачило. Решив в это мгновенье никогда не связываться с лошадьми, он недовольно хрюкнул, отступил в болотные заросли и сразу в них исчез.
— Вовремя же ты, — сказал Мономах жеребцу. — Прими мою благодарность. — И поцеловал жеребца в лоб.
2
Дома он рассказал эту историю Гите. Рассказал весело, со смехом, но королева не разделила его веселости.
— Не забудь детям своим поведать, как ты чудом спасся от кабана, — сурово сказала она ему. — Твои ошибки и неудачи куда важнее и полезнее для детей, чем все твои доблести.
— Прости меня, моя королева.
— А где твой меч?
— Кабан отобрал, — усмехнулся Мономах. — По дороге на пир загляну в Оружейную.
Королева рассмеялась, ухватила Мономаха за чуб, притянула к себе и поцеловала.
— Пир во имя твоего спасения! Пошли к дорогим гостям, — сказала она.
К пиру пожаловал и новый — редкий — гость, побратим Свирид. Выглядел он весьма озабоченным, поцеловал королеву, шепнул ей что-то в розовое ухо и мягко развернул к выходу. И гордая королева Англии тут же послушно вышла.
— Записывать ничего не надо, — сказал Свирид. — Мотай на ус, побратим. Великий Киевский князь тайно послал половецким ханам Боняку и Тугоркану золото. Это плата за то, чтобы они нарушили собственное слово и напали на тебя. Их задача — выкрасть твоих детей.
— Когда?
— В этом году, который тебе великий князь на безделье пожаловал, и год этот уже истекает. Точную дату сообщу позднее. Либо сам, что вряд ли, либо через доверенного человека.
— Я его знаю?
— Нет, и не знай. Он привезет посылку дворецкому, дворецкий передаст тебе.
— Я могу сказать о готовящемся нападении своим друзьям, побратим?
Начальник тайной разведки расхохотался громко и весело.
— Тебе все сообщит мой кунак хан Иляс. Он умудрился создать разведку нисколько не хуже моей. Кстати, у нас с тобой не было никакого свидания. Предупреди нашу королеву.
Побратимы обнялись, и Свирид тут же исчез.
Вошла Гита.
— Они хотят выкрасть наших сыновей, — растерянно сказал Мономах.
— Тебе об этом сообщил Свирид?
— Он знает все.
— Они будут спрятаны, мой супруг.
— Надежно?
— При нападении их тут же переведут в безопасное место. Раньше не стоит.
Мономах молчал, сурово сдвинув брови к переносью. Вздохнул:
— Свирид сказал: в этом году. Точнее знает только хан Иляс. Он все еще пирует?
— За ним явился гонец, и он тут же ускакал в Степь, оставив гонца у нас.
— Вот как? Где гонец?
— В людской, мой витязь, — улыбнулась Гита. — А Железян пирует и очень удивляется, куда ты вдруг подевался.
— Пойду пока к столу. Свининки я не добыл, но проголодался.
— Не забудь зайти в Оружейную, любитель свежей свининки!
Едва Мономах, надев в Оружейной меч, вошел к пирующим и сел рядом с воеводой Железяном, как в зал быстро и решительно вошел хан Иляс.
— Поклон честной компании, — запыхавшись, молвил он. — И тысяча извинений всему застолью. Князь Мономах и воевода Железян — за мной. Вопросы потом.
Поднялись наверх, в залу совещаний. Воевода ворчал:
— Чего ты примчался, хан?.. И от стола увел, и поесть не дал…
— Через полчаса, от силы через час пятнадцатитысячная объединенная орда ханов Боняка и Тугоркана ударит по твоему замку, князь Мономах, — сказал Иляс.
— Отобьемся, — буркнул Железян. — Эка невидаль…
— Отобьетесь, — согласился Иляс. — И будете отбиваться, пока я не обойду орду с тыла.
— Опять с тылу хочешь ударить? — Железян все еще что-то дожевывал.
— Боя вообще не должно быть, — сказал хан Иляс. — Не должно, это — игра с огнем, которую затеял великий Киевский князь.
— Зачем? — искренне удивился Мономах.
— Он воевать не умеет. И не учил его никто, и способностей нет, хотя воин он не плохой. Но — воин, только воин.
— Не понимаю… — начал было Железян, но хан Иляс перебил его:
— Он завидует князю Мономаху и ненавидит всю его семью. Всю!.. Ее величество королеву Англии, его парнишек… — Хан вдруг замолчал.
