«Хитёр ты купец, да только и я кое в чём разбираюсь, похоже, решил ты меня обязать служить вам оружием защиты тайной? Нет, хазарская твоя душа, не будет того», – пронеслось в голове Олега, а вслух он молвил другое.
– Благодарствую, добрейший Мойша, но и кинжал, и скрамасакс у меня уже есть, а перстень мне, как воину, не надобен, боевую рукавицу с ним трудно надевать. Мои персты свободными должны быть, чтоб клинок крепко держали, – невольно подстраиваясь под витиеватую речь жидовина, ответил воевода, не переставая глядеть в карие очи купца, чтобы видеть, что тот думает, а не то, что говорит. Поэтому от него не ускользнул миг, когда в холодных очах говорливого купца вспыхнула досада и даже некая злость, но тут же очи прикрылись, а потом и вовсе спрятались в миг очередного учтивого поклона рахдонита.
– Прими, достопочтенный воевода, не обижай нас, торговый люд, мы ведь от чистого сердца! Купцы обидятся, спросят, отчего я воеводе подарки не вручил, может, гневается за что-то? Или недостойны мы, жалкие людишки, внимания и защиты от самого сына Олега Вещего? – попытался «надавить» Мойша.
«Защиты, значит? Вот ты и проговорился, купец», – внутренне усмехнулся про себя Олег.
– Передай купцам, что защиту от меня они и так получат по обязанностям моим, без всяких подарков, но только коли законов нарушать не будут, честный торг вести и десятину с товара в княжескую казну платить сполна и исправно. Так же как и в Киеве было, ты ведь ведаешь…
– Так, так… достопочтенный воевода, – расстроенно вздохнул Мойша, забирая свёрток. – Но если вдруг всё-таки понадобится моя скромная помощь, я всегда тут, стоит только позвать, – закончил поток сладостных излияний купец, поняв, что пока зацепить ни на какой крючок земляка не получается. А значит, не приходится пока рассчитывать на его особое покровительство.
В тот же вечер воевода Олег поведал князю Вратиславу о визите Мойши Киевского, потому как, зная хитрость купцов, предположил, что это могла быть ещё и проверка со стороны князя. На чужбине надо быть готовым ко всему, как в изведывательском походе.
– Лукавит хитрый рахдонит, – рассмеялся Вратислав. – Скажем, из Киева он от гнева воеводы Фарлафа сбежал, так отчего не в Итиль или иной хазарский град? Отчего их тут, в Чехии, так много стало, «беженцев»? Да оттого, воевода, что в Хазарии и Киеве нынче мало серебра стало, а к нам оно отовсюду течёт и наши серебряные динарии по всей Европе ходят.
– Уразумел, княже, как водится где злато да серебро, там и жидовины свой торг ведут, – молвил Олег.
– Да обычное дело, у нас, как и в других градах, жидовины не только торгом живут, но и ссужают деньги в рост, причём таковых среди них всё больше становится. А людям сие не нравится, особенно должникам, разборки часто бывают, драки, а то и смертоубийства. Потому приглядывай, воевода, также за сими купцами, ростовщиками да менялами, чтоб на торжищах спокойно было, и купцы к нам ехали с товарами всяческими да деньгами, от которых земля Моравская богатствами прирастает.
Глава шестая
Женский огонь
Лета 6426 (918), Киевщина
Лес был на редкость тих. Может, ветер запутался в закоченевших от крепкого мороза ветвях укрытых снегом и наледью деревьев и не мог спуститься, а может, продрог на лету и сейчас уснул где-то в лесных сугробах. Лемеш шёл на плетёных снегоступах по глубокому снегу, оставляя за собой чудной разлапистый след. Так вышло, что зима оказалась в этот раз на редкость холодной для Киевской земли. Дров, заготовленных на зиму, могло и не хватить. С осени у огнищанина была на примете полянка, где сильным ветром повалило немало сухостоев, теперь бы они очень пригодились.
Вот и та самая полянка на берегу замёрзшей речки. Деревья свалены в кучу, будто кто крутанул их невиданно огромной ручищей. Некоторые сломаны где-то на высоте человеческого роста, а другие просто выворочены вместе с корнями. Велика сила Стрибожья!
Звонко врезался острый топор в промёрзшую плоть сухой древесины, раз-другой, третий. Резкие и точные удары с одной стороны, а потом такие же быстрые с другой. У подножья сосны, на вывороченных корнях которой остались большие комья смёрзшейся земли, вскоре обозначился след, как от зуба огромного сказочного зверя.
Несмотря на крепкий мороз, вскоре стало жарко, на усах и бороде от выдыхаемого пара образовался иней. На снежный наст лёг тулуп, а за ним и треухая волчья шапка. Лемеш застучал топором чаще и сильнее, и тогда только с треском рухнул и шумно покатился к сокрытой подо льдом реке сосновый комель, теряя замёрзшие глыбы земли с разлапистых обломанных корней. Он прочертил глубокую борозду в снегу и остановился на половине склона. Огнищанин принялся за второй комель. Топор остёр, и рука у почти шестидесятилетнего мужа достаточно тверда, ещё немного – и второй комель зарывается в сугроб на речном склоне. Стволы надо будет разрубить на несколько частей, чтобы позже увезти на санях домой по гладкому, как стол, руслу реки. Путь выйдет длиннее, но зато минуя сугробы и завалы. На речном льду только в некоторых местах намело перемёты, но Буланый – конь крепкий, пройдёт их даже с доброй поклажей легко, – прикидывал огнищанин, глядя на реку и промёрзший до ледяного звона лес. Где-то гулко лопнуло на жёстком морозе дерево. Конечно, в такой мороз работать тяжко и надо не зевать, чтобы не закоченеть, зато точно не помешают бури или снегопады, почти всегда сопровождающие оттепель. Короткий отдых закончен, ещё один комель – и можно рубить сами стволы, отделяя их от завала. И острый топор снова гулко зазвенел в стылом лесном воздухе.
Когда, переводя дыхание, Лемеш глянул на проделанную им сегодня работу, то остался доволен: две добрые сухие лесины были отрублены, освобождены от ветвей и по утоптанному склону скатаны на речной лёд. «Уф, ещё одна – и всё, пора домой, тут хоть и напрямую пешком через лес, но пока дойду, темнеть начнёт, а ещё скотину покормить надо».
Однако конец третьей лесины упал меж коряжин в завале и оказался заклиненным. Лемеш попробовал потянуть в сторону, – не выходит. Надо подважить рычагом подлиннее и освободить зажатую лесину. Вот как раз подходящее орудие – из завала свечой торчит ровная и тонкая берёза, нужно только взобраться по обледенелым брёвнам и обрубить её. Пустяковое дело, на пару десятков хороших ударов топора, успею, – решил муж, мельком глянув в чистое небо, по которому зимний Хорс на своих салазках быстро скользил к заходу, уже скрываясь за дальними деревьями. Осторожно, чтобы не сорваться со скользких стволов и не застрять в переплетении ветвей сухостоя, огнищанин добрался до нужного места и принялся рубить берёзу. Справился даже скорее, чем думал, и ствол сломался неожиданно резко, звонко треснув под своей тяжестью, и в пружинистом падении сильным ударом вышиб из рук топор, а сам дровосек, взмахнув руками в воздухе, рухнул вниз почти с двухсаженной высоты. Он ощутил удар сзади по затылку, и вмиг стало темно.
Когда мутное, как бродящий квас сознание вернулось к огнищанину, он ощутил холод и что-то тёплое на затылке. Стынущая рука скользнула к больному месту, и в пляске мутных кругов перед очами Лемеш узрел свою испачканную в липкое и тёмное длань. – Кровь-руда, – мелькнула какая-то почти безразличная мысль. – Эка меня стволом-то садануло… – Окоченевшими пальцами он опёрся на твердь и попытался встать. От резкой боли в шуйской ноге снова улетел в безвременье.
Когда очи с трудом открылись, совсем близко от себя увидел… волчью морду. Желтоватые очи крупного зверя внимательно глядели на лежащего в снегу беспомощного человека. «Всё»! – Как-то отрешённо, будто не о нём шла речь, подумал коченеющий на предвечернем морозе огнищанин. Ещё раз, собрав последние усилия, попытался перевернуться на живот и от боли опять потерял сознание.
Придя в себя в очередной раз, сквозь зыбкое марево и почти полностью охватившую его сонливость в вечерних сумерках опять узрел очи, только на сей раз лик был человеческий, точнее женский. Неужто, волчица обернулась женой? Теперь он точно знал, то была именно волчица, – сей взгляд, – так могут глядеть только жёны, не важно, волчьи или человечьи…
