В деревянном тереме, похожем на киевские и новгородские срубы, перед Олегом предстал отменно одетый, коренастый, подвижный человек с усталым и озабоченным взором, которого воевода видел на службе. Виски его были посеребрены, и седые пряди змеились в длинных волосах, откинутых назад и забранных дорогим очельем. Человек сей был по всему знатного рода и обладал немалой властью, потому как все его указания, даже едва заметные, исполнялись тут же.
– Я князь Великой Чехии и Моравии Вратислав. Судя по присутствию на службе божьей, воевода Колг крещён?
– Да, почтенный князь Чехии и Моравии, – кивнул согласно рус.
– Тогда нам легче будет понять друг друга, – молвил Вратислав и, как показалось Олегу, очи его чуть посветлели. Он махнул рукой, приглашая сесть. – Уже восемь лет прошло, как в битве с уграми погиб мой сын, воевода моей дружины. Потом приходили германы, да и многие моравские князья тоже пытались выйти из подчинения и тем ослабить могущество Чехии-Моравии, но мы пока держимся. – Вратислав помолчал. – Воевода Колег, я рад, что ты пришёл на службу ко мне вместе с твоими воинами. Сразу скажу, я дам тебе и твоим воинам всё, что смогу, без этого мне трудно будет отстоять княжество от жаждущих его захватить, а таковых немало. – Вратислав ещё раз испытующе глянул на Олега. – Я слышал, что твой отец Колег Вещий был очень мудрым человеком и умел творить чудеса, ты же был при нём воеводой и участвовал в великом походе на Царьград? – спросил князь Вратислав, снова внимательно глядя в очи собеседника.
– Да, я был воеводой при отце, и потом после его смерти при князе Игоре. Ты, князь, ведаешь обо мне многое, – приподнял бровь Олег.
– Кое-какие слухи из Киева и других градов Руси доходят и до нас, – уклончиво ответил чешский князь. – Скажи, почему ты покинул Киев, мне важно сие не из пустого любопытства, ведь я должен доверять тебе и полагаться, как на самого себя. Я видел твою дружину и скажу, это настоящие воины, и должна быть весьма веская причина, чтобы покинуть одного князя и уйти к другому. Не думаю, что киевский князь мало платил столь достойным бранцам.
Олег тяжко вздохнул и негромко отвечал, взвешивая каждое своё слово.
– Можно сказать, что расстались мы с Игорем из-за женщины, позволь князь, я не буду называть её имя. – Вратислав понимающе кивнул. – Но, кроме этого были и другие причины, – каждый видел путь Руси по-своему и те разногласия становились всё большими. Вот и пришлось расстаться, пока до беды не дошло.
– Это нынче великая редкость, чтобы люди так по-мирному разошлись, – молвил Вратислав. – У нас чаще, да что там чаще, почти всегда разногласия, особенно борьба за власть, заканчиваются междоусобицей. Даже не знаю, кто мне больше седых волос прибавил, внешние враги или свои, внутренние. Да и не только у нас, во всей Европе так, – махнул в сердцах рукой чешский князь.
– Но ведь, насколько я ведаю, те же франки или германцы, как здесь их называют, они тоже христиане, почему же они воюют своих единоверцев? Я уж не говорю о твоих собратьях – князьях моравских, чешских, словенских, хорватских, польских. Даже в языческой Руси нет такой жестокой междоусобицы, а здесь ведь земли христианские, отчего так? – вопросил рус, глядя в упор на чешско-моравского князя.
– Не знаю, может, время такое, а может, мы плохо исполняем заветы Господа нашего Иисуса, – неуверенно ответил чешский князь, очевидно сбитый с толку неожиданным вопросом пришельца.
– Разумею, князь Вратислав, без доброй Тайной службы в нынешней Европе долго не продержаться, – кивнул воевода. И снова они с собеседником поняли, что хотел сказать каждый.
Князь встал, как бы подчёркивая важность того, что он сейчас будет речь. – Колег, сын Колга Вещего, я князь Чехии-Моравии Вратислав приглашаю тебя вместе с твоими опытными воинами к себе на службу и предлагаю войти в состав моей княжеской дружины. – И они скрепили договор крепким рукопожатием.
Потом было праздничное застолье в честь пресветлого праздника Святого Иоанна Крестителя, в окружении княжеских придворных, священнослужителей и епископа.
Одобрив приход руссов-варягов на службу князю Вратиславу и, благословив Олега, епископ, по всему немец, молвил по-германски:
– Когда-то легат нашей святой церкви пытался закрепиться среди этих варваров, но кончилось всё очень плохо, озверевшие язычники во главе с их рехом Ольгердом повесили его.
Олег склонился к столу, чтобы не выдать ни ликом, ни взглядом, что он понимает германскую речь не хуже словенской. Сразу вспомнился легат Энгельштайн и их разговор в скромной деревянной храмине в Искоростени. – «Добре, что сей епископ не ведает, что я сын того самого «реха Ольгерда», не говоря уже о моём собственном участии в печальной судьбе легата Энгельштайна».
Спустя седмицу после прибытия Олега, к нему пожаловал неожиданный гость.
– Воевода, там человек к тебе от купцов местных, речёт, что знаком с тобой ещё по Киеву-граду, – доложил обстоятельный варяг, командовавший его личной сотней.
– Милош, что ли, с которым мы вместе сюда шли? – спросил Олег. – Так зови, чего там.
– Вряд ли сего купца можно назвать Милошом, – улыбнулся в усы варяг, выходя из горницы.
Едва войдя в помещение, человек с широкой улыбкой, учтиво и даже подобострастно кланяясь, устремился навстречу, как к доброму старому другу.
– Ой, кого видят мои старые очи в сём великом граде? Неужели это сам воевода Олег, сын могущественнейшего и мудрейшего из наших киевских князей, прославленного многими победами Ольга Вещего? – Пожилой человек с кустистыми бровями, с большими мешками под карими очами, в небольшой шапочке на лысой макушке, обрамлённой с двух сторон наполовину поседевшими курчавыми волосами, говорил без единой остановки, продолжая широко улыбаться и горячо кланяться. И тут Олег вспомнил и угодливо-слащавую речь, и этот своеобразный выговор, и невольно улыбнулся. Он тогда выезжал из киевского Ратного Стана, когда узрел, как сей купец весь в колючках и семенах репейника выполз из оврага, куда его забросил разгневанный воевода Фарлаф. Потом на княжеском суде этот же купец жалостно рассказывал, как он пострадал и чудом не погиб от рук грозного воеводы Фарлафа, который ему должен деньги за помощь в подготовке похода на Хвалисское море.
– Мойша, какими судьбами? Откуда ты здесь? – с радостным удивлением вопросил Олег.
– Таки желание остаться в живых пригнало меня из родного и милого сердцу Киева сюда, на чужбину, – вздохнул купец. – Но не будем о грустном, мы, земляки, в чужом краю должны быть вместе, должны помогать друг другу и оказывать всяческую поддержку. Так что, как только я узнал о прибытии в Моравию покрытого славой воеводы Олега, сей же миг поспешил, чтобы выразить своё почтение великому земляку и осмелиться предложить, если он нуждается в средствах, или в чём ином для обустройства на новом месте… – продолжал расточать елей словоохотливый жидовин.
– Я воин, почтенный Мойша, мне ничего не нужно, кроме клинка и доброго коня. Слава Богу, и то, и другое у меня есть, за предложение помощи благодарю, но я в ней не нуждаюсь, – отвечал Олег, помня, чем для Фарлафа закончилась «дружеская помощь» рахдонита.
– Ой, доблестный воевода, человек не Всевышний, и даже не ангел его, а потому не ведает, что ждёт его в будущем. Но я пришёл не за этим, – мотнул головой велеречивый купец. – В знак величайшего уважения к почтенному земляку я хотел от себя и других наших купцов преподнести доблестному воеводе, как выражение нашей сердечной поддержки, сей скромный дар, – с этими словами рахдонит развернул принесённый им небольшой свёрток из алого шёлка и очам воеводы предстал серебряный перстень-печатка с позолотой и отличный арабский кинжал в богатых ножнах, отделанных тонкой чеканкой.
Слово «в знак» мгновенно извлекло из памяти одно из наставлений, которые ему и Игорю, тогда ещё подростку, внушала искушённая в тайном смысле разных символов тётка Ефанда.
«Помните, любой опояс, хоть чресел поясом, хоть перста кольцом или перстнем, означает принятие обязанностей, служение тому, от кого сей опояс принят…», – всплыли как будто только что произнесённые слова чародеи.
