Когда волшебной водой из криницы они омыли лики и выпили по пригоршне живительной влаги, Велесдар тихо молвил:
– Я с тобой, брат, в Киев пойду, много тяжких дел предстоит…
Глава десятая
Руяр – дух Вотана
Гроза видел, как тают ряды русов, как теснят их всё прибывающие хазарские воины. Ещё немного – и остатки дружины будут сброшены в воду, ведь, сколько ни перемалывали ворожьих тел воины князя Игоря, на их место приходили свежие, а русам помощи и замены ждать было неоткуда. «Что же князь медлит и не даёт приказа, надо выставлять прикрытие и немедля уходить!» Наконец, краем ока сотник заметил, как прошло движение по рядам, как что-то громко прокричал Руяр, и воины его тут же стали перемещаться, не прекращая битвы. Одни остались сдерживать наседающих хазар, а другие начали отходить к лодьям.
– Хорь! – прокричал, срывая голос, Гроза. – Забирай всех, кто из наших остался, скорее на лодьи, мы со Смурным долго не удержим итильцев!
– Я не уйду, сотник! – прокричал в ответ худощавый изведыватель, отбиваясь от двух хазар сразу, извиваясь при этом ужом, будто тело у него было без костей.
– Княжеская охорона и часть новогородцев уходят, это веление князя, не смей оставлять его, скорее! – уже отчаянно возопил сотник. Хорь, наконец, покончил с наседавшими на него хазарами и, опрокинув их тела под ноги здоровенному хорезмийцу, стал отходить, выкрикивая имена изведывателей, которые должны были последовать за ним.
Когда обрубили верви, удерживающие лодью у пристани, и оставшиеся воины копьями и клинками оттолкнулись от брёвен, прикрываясь щитами от стрел, десятник Хорь бросил последний взгляд на то место, где стояли насмерть Гроза и Смурной с оставшейся для заслона горсткой изведывателей.
Едва ли сотня больших лодий ушла вверх по реке от преследования. Радости от того, что остались живы, ни у кого не было. Те, кто не были ранены, остервенело гребли, чтобы быстрее оказаться вне досягаемости стрел, а потом ещё долго так же яростно налегали на вёсла, чтобы трудом тела заглушить боль души. Хорь тоже грёб, изо всех сил напрягая жилы, а перед собой всё зрел очи Грозы, наполненные великой болью. Наверное, не только своей, но и обретённого и вновь потерянного, теперь уже навсегда, брата Калинки-Камила. И ещё более неизмеримой болью Звениславы-Гульсарии, ведь женская душа всегда вмещает в себя более, нежели мужская.
«Жить с той болью, которую вобрал в себя Гроза, он уже не мог, а вот умереть за жизни соратников и заодно забрать с собою в мир нави все земные страдания… А там уже ждут его побратимы и, может, сам князь Олег Вещий… – неожиданно пришло Хорю, так что даже привычные руки едва не сбились с общей волны погружения и вздымания вёсел. – Как хорошо, что Юлдуз отказалась уехать со мной! – явилась ещё одна мысль. – Она могла просто погибнуть в этой рубке или стать чьей-то рабыней»… – и изведыватель налёг на вёсла со всей силой, на какую был способен.
У Переволока уцелевшие полки русов вышли на берег и разделились. Кияне собирались тянуть свои лодьи в Дон, чтобы спуститься в Сурожское море и, обогнув Таврику, войти в Непру, а новгородцы готовились привычным путём двинуться вверх по великой Ра-реке.
Воевода Фарлаф теперь мог поспрошать у оставшихся в живых киян, не видел ли кто в сече его сына Айка и что с ним сталось. Он ещё надеялся увидеть его в одной из отплывших последними лодий, но среди тех, кто остался, сына он не нашёл. Голова воеводы после удара хазарского кистеня по шелому и без того гудела, как пустой медный котёл, а перед очами то и дело плясали цветистые узоры. Фарлаф в тяжком молчании опустился на большой валун у края протоптанного многими тысячами человеческих и конских ног пути из Ра-реки в Дон. Вдруг его плеча коснулась чья-то рука. Воевода оглянулся с искрой надежды в очах и узрел пред собой невысокого седовласого воина со свежим, ещё кровоточащим порезом на лике. Шуйская рука воина была перевязана, сквозь холстину прошло рудое пятно. Чело и ланиты пожилого дружинника были бледны от потери крови, видать, стоять на ногах ему стоило большого усилия.
– Вот, воевода, возьми… – кратко молвил подошедший, протягивая Фарлафу боевой нож. Воевода, едва увидев знакомые ножны и рукоять, понял всё.
– Как сталось? – спросил он, перестав вмиг чувствовать своё тело и особенно ноги, которые, если бы не сидел, не удержали бы его сейчас.
– Когда мы устремились на хорезмийцев, Айк был впереди. За нашим небольшим отрядом последовали остальные. Благодаря этому броску удалось оттеснить хорезмийцев и восстановить наши ряды, но твой сын… он был на самом острие клина и я видел, как он пал под градом ударов вражеских палашей. Когда мы немного оттеснили исмаильтян, я подскочил к нему, думал, может оглушён или ранен, но он уже смертельно хрипел, сжимая в руке сей окровавленный нож… Тело вынести не успели, нас смела очередная волна лариссиев… – пожилой воин с бледным ликом горестно опустил голову. Воевода даже не заметил, когда тот удалился, он просто сидел, ничего вокруг не замечая. Очнулся только когда к нему подошёл сам князь в сопровождении Руяра.
Могучий Руяр обнялся по-братски с воеводой и князем, как бы делясь с помрачневшими и осунувшимися от пережитых потерь Фарлафом и Игорем своей неколебимой силой и уверенностью.
– Ведаю, княже и воевода, как тяжко на душах ваших. Ты, воевода потерял сына, а ты, княже, лишился воинов многих, только они ушли прямо в войско Свентовидово или Валльгаллу, называй, как хочешь. Такова жизнь воина – сегодня жив, завтра мёртв, и жалеть о том – пустое дело. Главное умереть достойно, чтоб тебя и друзья, и враги уважали, а родичи и соратники гордиться могли!
– Пусть и тебя, Руяр, хранит Великий Триглав Сварог-Перун-Свентовид! – молвил на прощанье князь.
У столицы Волжской Булгарии града Булгара всё было спокойно, и уставшие от долгой гребли против течения новгородцы пристали к берегу. Их оставалось около трёх тысяч. Раскинули стан, как всегда, чуть поодаль от пристани, на окраине града, послав воинов от каждой сотни купить, в первую очередь, вдоволь еды, оттого что в Итиле было не до пополнения запасов съестного. Посланников что-то долго не было. Вдруг по расположившимся на отдых воинам пробежал, как порыв ветра на воде, неясный шум, и почти сразу к Руяру подбежал запыхавшийся и крайне взволнованный сотник.
– На наших на торжище напали! Вокруг града булгарское войско, много! – разом выдохнул он. Воевода вскочил на ноги, окинул быстрым оценивающим взором местность и, сверкнув молниями синих очей, кратко повелел:
– К бою!
Со стороны града уже стекались чужие воины. Первые ряды с ходу начали рубку. Булгары стремились отсечь русов от их лодий, а значит и от добычи, но сделать это оказалось непросто, тем более что булгарские воины, проходя сквозь городские улицы, изломали строй и не могли сразу воспользоваться своим большим числом. Им удалось отбить несколько лодий русов с другого края пристани.
Воины так стремительно захлестнули улицы и переулки перед торговой пристанью, что часть горожан, кто сам по себе, кто вместе с товаром и лошадьми оказались в смертельном кручении, в мелькании клинков, копий, стрел и окриков начальников. Несчастных подхватило, сломало и понесло к уже схватившимся насмерть воинам. Средь мирного града заржали обезумевшие кони, скрестились копья и клинки, обрушились на шлемы шестопёры и булавы, чеканы и боевые топоры.
Всё-таки, несмотря на неожиданность нападения, новгородцы смогли стать сеповидной луной у берега и отбить первую волну булгар.
– Не посрамим своей чести, братья! Вперёд, на врага! – Повелел могучий Свентовидов воин, вздымая своё окровавленное тяжёлое копьё. Его крик походил на рык озлобленного загнанного в западню зверя, который не испытывал страха. Воины ринулись за воеводой, нажали железным клином и прогнули первые ряды булгар, пробивая путь себе копьями и клинками, рыча и принимая смерть, теперь уже не ради добычи, а ради спасения собственной жизни и собственной чести. На самом острие шёл молодой Рудкар, его выбивающиеся из-под шлема огненно-рыжие волосы и борода мелькали уже в гуще врагов.
