С этого дня к Владимиру приставили дядьку, в обязанности которого входили не только уход за маленьким княжичем, но и обучение его боевому искусству.
Потом княжичу дали для игр и совместных занятий мальчика чуть старше его самого — это было очень почетное место, обедневшие князья и родовитые бояре весьма усердно боролись за него; в конце концов место будущего друга княжича досталось юному представителю древнего боярского рода — поддержал его сам великий князь Киевский Всеволод.
Мальчика звали Свиридом. Он был на четыре года старше Владимира, знал грамоту и с удовольствием читал книги, что и послужило решающей причиной выбора.
А потом устроили пир. Дружинники и воеводы желали княжичу побед, кричали «Слава!», князья и бояре уважительно пожимали ему руку. Мальчик был громогласно объявлен воином и навсегда перешел жить на мужскую половину дворца.
Теперь главной его заботой была забота о коне — они должны были стать неразлучными друзьями. Владимир быстро подружился с дареным конем, легко приучил его слушаться не только поводьев и шенкелей, но и голоса.
Хотя теперь он жил на мужской половине дома, он продолжал часто навещать мать (ее царственные поучения были проще и доступнее отцовских бесконечно длинных наставлений). Это не возбранялось обычаями. Просто считалось, что отныне сына воспитывает отец.
Дядька, которого звали Самойлой, еще совсем недавно служил в дружине самого великого князя и не раз отличился в боях. Он мастерски владел всеми видами оружия, в мельчайших нюансах постиг особенности боя на мечах, на копьях и теперь должен был научить этому и наследника великого князя.
Вместе с Владимиром обучался боям и его товарищ Свирид. Обучение было жестким, суровым, однообразным и потому скучным. Мальчикам оно, естественно, не нравилось. Но Владимир терпел, поскольку видел в нем повеление. Свирид же никакого повеления не чувствовал — с его точки зрения, весь процесс жестокого обучения был придуман взрослыми для угнетения их свободных мальчишеских душ. Но он тоже терпел, поскольку обязан был терпеть все невзгоды в качестве друга наследника Киевского Стола.
Обучение шло на деревянных мечах; для того чтобы не так болезненно чувствовать на себе жесткие удары, мальчикам полагалось надевать ватные стеганые куртки и штаны. Бегать и прыгать в такой форме было тяжело, но приходилось — Самойло приучал их уворачиваться от меча. И они покорно учились, получая синяки, ссадины и потея в ватной одежде.
— Давай сбежим, — сказал как-то Свирид. — Я больше не могу. Хожу в синяках и все время чешусь.
— Это невозможно.
— Почему невозможно?
— Потому что это — повеление.
— Что?..
— Повеление. Его надо исполнять во что бы то ни стало.
В голосе Владимира прозвучало что-то настолько властное, что Свирид замолчал. Укрылся с головой и беззвучно плакал, пока не уснул.
В конце концов их обучили всему тому, что надобно воину в сражении: владению мечом и щитом, умению уклоняться от ударов, а также некоторым уловкам опытных воинов, способных заставить противника раскрыться. Синяки и боль в суставах постепенно прошли, и в еще не окрепших мышцах осталась одна усталость.
Но потом и она прошла.
Только после этой школы выживания в бою великий князь Киевский Всеволод принялся обучать сына, а заодно и сопутствующего ему Свирида выживанию в мирной жизни. Начал торжественно с подходов, так сказать, общего характера.
— Учитесь, сыны. Учитесь видеть мир Божий и мир Диавола. Учитесь дружить и учитесь сражаться, отстаивать правду и воевать с ложью.
— Но воевать — значит убивать, батюшка. И тратить силы свои.
Оспаривать излагаемые великим князем постулаты дозволялось только Владимиру. Свирид молчал, но часто согласно кивал головой.
— Не следует тратить здоровье и силу свою попусту, сыны. Ни на охоте, ни в игрищах, ни в пустопорожних забавах. Тратить следует в бою, потому что ничего нет выше славной победы.
Князь Киевский излагал истины со строго сведенными бровями. Он в них верил, как в «Отче Наш…», и говорил увесисто.
— Рана от верного друга куда достойнее, чем поцелуй врага.
Дети слушали покорно. Но не всегда.
— Ну как же так получается, батюшка… — Владимир, привыкший уже к материнской логике, не принимал тяжеловесного отцовского разъяснения, в котором, как правило, говорилось обо всем в общем и ни о чем в частности. — Для славной победы надо иметь достойного врага, батюшка.
— Это безусловно, сын. Лучше мало, да с правдой, чем много без правды.
— А как же угадать друга?
— Муж обличающий лучше льстящего, сын.
— А как отличить лесть от правды, батюшка?
— Уменье коня познается на войне, а друга — в беде, сын.
— А есть ли у войны законы?
— Первый закон: никогда не воюй со своими, не проливай братской крови. Со своими надо искать мира и согласия.
— Всегда?
— Межусобица ослабляет Русь.
— Понял, батюшка.
— Объединяйся со своими братьями ради общего святого дела — защиты Великого Киевского княжения. Об этом помни всегда.
— Чего бы это ни стоило?
Владимир спросил вполне серьезно, но великий князь уловил в его вопросе легкую иронию. Это ему не понравилось.
— Ничего нет страшнее раздора меж братьями, сын. Ничего, запомни сие.
— Запомнил, батюшка.
— Круши врага братьев твоих и всего Великого Киевского княжения. Все вместе, дружно, щитом друг друга прикрывая.
— И враг этот…
— Половцы. Помните, сыны, самый главный враг Киевской Руси — половцы.
— Всегда буду помнить, батюшка.
— Они прирожденные всадники, и эти всадники дружно атакуют противника. А внезапный удар конницы — страшная сила. Они окружают пехотную рать, засыпают стрелами и разрывают строй.
— И нет никакой возможности выдержать удар половцев?
Великий князь вздохнул:
— Их могло бы сдержать конное войско, но у нас конного войска нет. Есть незначительная конная стража, но стража не может сдержать натиск яростно атакующей конницы. Она обучена только защищать самого князя и его воевод.
Владимир смотрел на отца преданными глазами, но сам взгляд показался великому князю отсутствующим. И это тоже ему не понравилось.
— Ты понял меня, сын?
— Понял, батюшка.
— И научись видеть. Не просто смотреть на мир, но зреть его, оценивать и понимать.
— Да, батюшка.
Сын никогда не спорил с отцом, но всегда дорожил собственным мнением.
— Молодые глаза зорче старых. Зорче и свежее, и потому способны увидеть новое.
— Да, батюшка.
Нет, любимый сын явно не слушал, а потому и не слышал его. Он устремлялся вослед за своими думами или мечтаниями и только старательно поддакивал отцу в паузах. И это великому князю тоже не нравилось.
— Подай-ка мне книгу и ступай.
Свирид опередил Владимира и подал книгу.
— Ваша книга, великий князь.
— Благодарю, — вздохнул Всеволод. — Ступайте, сыны.
Мальчики молча вышли.
«Я неправильно начал, — с горечью подумал великий князь. — Надо было бы начать с Божественной Истории. И вообще — с истории. Надо перечитать Геродота…»
— Но сначала — с Божественной, — вслух сказал он самому себе. — С Божественной!.. О святых угодниках Божиих и о славе их в веках!
2
Великий князь Киевский Всеволод пристрастился к чтению с юности, скупал книги и рукописи, где только мог, и у него была большая по тем временам библиотека. А поскольку на Руси книг было очень мало, то князю привозили книги из стран европейских. Послы и купцы, священники и монахи, добрые знакомые и вовсе незнакомые, но знавшие о странной тяге великого Киевского князя. И ради стремления к чтению начал Киевский князь изучать языки заграничные и вскоре объяснялся на шести языках вполне основательно.
И наставлял первенца:
— Читай, сын. В книгах сосредоточена вся мудрость мира.
— А можно выучить мудрость?
— Сие невозможно, сын. Можно выучить лишь некие общие правила.
