И Неждан Иванович стал дотошно вспоминать прочитанные строки, тщательно обдумывая каждую запомнившуюся, врезавшуюся в память страницу, из коих складывался образ князя Игоря. И его вдруг осенило. Всё дело в самом Игоре Северском! Да, да. Именно в нем. Он, скорее, язычник, чем христианин. В книге Марии нет ни единого упования, ни на Господа Бога, ни обращений к священным писаниям. А ведь такие книги еще никто не создавал. Ни Владимир Мономах, ни игумен Давид, ни Даниил Заточник. Все их творения пронизаны христианской добродетелью и божественным словом. А что в книге Марии? В ней — ни единого слова о Боге. Ни единого! Князь Игорь ждет помощи Русской земле не от Христа Спасителя, а от сильных воинов и могущественных князей, от их единения. Только благодаря этому, Отчизна станет непобедимой и великой державой. Поэтому князь верит не в силу Божью, а в силу человека. Его идеал — Русская земля, а не царство небесное, и волнует его, прежде всего, честь и слава родины, русского оружия, а не Христовы заповеди. Таков необычный для русской литературы князь Игорь. Его, конечно же, не возлюбит церковь. Так и случилось. Отцы церкви не только не сообщили о месте погребения князя Игоря, но и не упомянули самого известного князя Руси, Ольговича, в синодике. А ведь последние четыре года он управлял одним их самых богатейших и влиятельных княжеств — Черниговским, и был первым претендентом на великокняжеский престол. Церковники же даже не захотели похоронить именитого князя в Спасо-Преображенском соборе, усыпальнице всех чернигово-северских князей. Они мстили ему за еретические взгляды и богоотступничество.
Неждан Иванович узнал обо всем этом из уст самой Марии, когда еще был жив князь Василько Константинович, и когда еще княгиня не подступалась к своей книге. Тогда Неждан Иванович был совсем молодым боярином, и он не придал особого значения историческому рассказу Марии. Осмысление пришло лишь сейчас, и оно потрясло Корзуна. Княгиня не только написала блистательную повесть о трагическом походе Игоря в половецкие степи, но и создала неугодный для духовных пастырей образ князя Черниговского и Северского. Так вот почему рукопись лежит без движения. Не случайно ее замалчивает и епископ Кирилл, верный защитник православия. Возможно, он заповедал Марии не передавать «Слово» в руки ученых монахов-переписчиков… И как же теперь быть? Неужели такое великое творение так и останется под семью печатями? Но этого не должно случиться. Для княгини Марии судьба отчизны превыше всего, и она преодолеет церковные препоны, дабы бесценное «Слово» ее стало широко известно по всей Руси. И так будет! Надо знать Марию, чтобы она не понимала значения своей книги для единения князей.
Вот и сейчас, продолжал раздумывать Неждан Иванович, куда направляется княгиня? В стольный Владимир, дабы провести тяжелые переговоры с великим князем Андреем Ярославичем. Женское ли это дело — решать важнейшие государственные вопросы, где даже самый влиятельный князь, Александр Невский, от них отступился. Родные братья не хотят выслушивать друг друга. Андрей чересчур ревностно переживает громкую славу Невского, и малейший его совет воспринимает, как давление на его власть, чуть ли не как оскорбление. Ханша Огуль Гамиш (по настойчивой просьбе лютого врага Руси хана Берке) знала, кому давать ярлык на великое княжение. Ее цель — поссорить самого именитого князя (а именно он доложен был получить золотую пайцзцу на владимирский стол) со своим братом, и, тем самым, посеять вражду и расколоть Русь — в значительной мере удалась. Господин Великий Новгород живет своими заботами и делами, Владимиро-Суздальская Русь — своими. Андрей Ярославич никак не хочет прислушиваться к брату, и, тем самым, создает необычайную опасность для Руси. Вот и приходится хрупкой женщине тянуть на себе тяжелый воз, дабы склонить князей к сплочению, вести тонкие и мудрые переговоры с Ордой, чтобы найти путь к избавлению от татарского рабства. Господи, сколько же силы, ума и терпения надо иметь Марии!
Глава 3
НЕЖДАННАЯ ВСТРЕЧА
Дорога пошла под уклон, скатываясь в лощину. Из-под копыт боярского коня летели снежные ошметки жухлого снега. Неждан Иванович, натянув поводья, сдерживал резвого аргамака, а сам озабоченно поглядывал на тройку игривых, быстроногих коней, запряженных в возок. Княгиня Мария была в молодости лихой наездницей, и ей всегда нравилась борзая гоньба. Ох, не занесли бы кони! Дорога лесная и вертлявая, не дай Бог на дерева опрокинуться.
Но на кореннике сидит умелый возница, не впервой ему ретивой тройкой править.
В лощине было тихо и безветренно. Княгиня открыла дверку и, увидев вблизи возка Корзуна, повелела:
— Пора быть привалу, Неждан Иванович.
— Пора, матушка княгиня.
Корзуну дано хотелось спрыгнуть с коня, дабы распрямить спину и размять затекшие ноги. Неждан Иванович ступил к спешившимся дружинникам и приказал:
— Ступайте в лес, добывайте хворост и разводите костры.
Обеденную трапезу проводили на скорую руку: княгиня торопилась в стольный град. На красных угольях костра обычно подогревали (на специальном медном подносе, подвешенном на двух деревянных рогулях) застывшие калачи, пироги, лепешки, сушеное мясо, квас и непременный сбитень[245] в оловянных баклажках — любимый напиток и простолюдина, и купца, и князя.
Пока дружинники разводили костры, Неждан Иванович решил пройтись по заснеженному бору. Вдыхая полной грудью хрустально-чистый, живительный воздух и, любуясь высокими красными соснами, боярин незаметно углубился от дороги на треть версты и вдруг… услышал чью-то задушевную, упоительную песню. Корзун замер и прислушался. Голос был женский.
Что за диво дивное? Кто это так чудесно напевает в такой глухомани? Да здесь, как известно боярину, на десятки верст окрест нет ни одного жилья. Как же угодила сюда эта певунья?
И Неждан Иванович тихонько, дабы не вспугнуть, пошел на диковинный голос. И вот, наконец, раздвинув раскидистые мохнатые лапы и, осыпав всего себя мягким, пушистым снегом, он увидел эту женщину, — с луком за плечами и колчаном у пояса. Она, прислонившись к сосне, стояла на лыжах и, устремив лицо на низкое, пунцово-красное солнце, самозабвенно пела свою задумчивую песню. Неждану Ивановичу хорошо было видно певунью. Среднего роста, в меховом кожушке, в невысоких ладных чёботах[246] и в лисьей шапке, из-под которой виднелась, запорошенная снегом, толстая пышная коса.
«Да это же девушка! — еще больше удивился боярин. — Одна, в диком лесу? Колдовство какое-то».
Неждан Иванович даже крестное знамение сотворил. Уж не русалка ли птицей выпорхнула из черного, неведомого омута, и обернулась в дремучем лесу красной девицей? Каких только чудес на белом свете не бывает!..
А лицо певуньи и впрямь пригожее: слегка продолговатое, румяное, с разлетистыми, черными бровями и вишневыми, пухлыми губами.
Неждан Иванович, забыв обо всем на свете, полностью отрешенный, слушал девичью песню, слов, которых, он никогда не слышал. Видимо, девушка пела то, что видела, и что чувствовало своим юным сердцем:
Ах, спасибо тебе, красно солнышко,
За красу твою волшебную,
За день лучезарный и ласковый,
За снега нежные и серебряные…
«Какой райский голос! — невольно подумалось боярину. — Но кто же, все-таки, эта девушка, и как она здесь очутилась?»
Неждан Иванович не выдержал и направился к незнакомке. Девушка, услышав хруст снега, тотчас оборвала песню, и схватилась за лук. Короткий миг — и оперенная стрела, извлеченная из берестяного колчана, оказалась на туго нятянутой тетиве.
Корзун поднял руку:
— Не пугайся, красна-девица. Худа тебе не сделаю.
Любава, кроме Фетиньи и старца Фотея, никогда чужих людей не видела и не испытала страха в своем сердце. Все люди, с коими она шестнадцать лет встречалась, были добрыми и приветливыми.
