Авдеич ничего не утаил, а в конце рассказа молвил:
— Отвези Лазутку и жену его в Углич. Там никто его искать не будет.
— Далече, Петруха, — вздохнул Сидорка.
— Далече, но так уж Лазутка порешил. И жена его согласна. Но самый опас — перевезти их через Ростов. Другого санного пути на Углич нет.
— Вестимо нет. Но как провезти? В Ростове Лазутку каждая собака знает, как бы в беду не угодить.
* * *
У ворот Сидорку остановили караульные люди из молодшей княжьей дружины.
— Куда путь правишь, ямщик, и кого везешь?
— Везу, люди добрые, Петруху Бортника с товаришком. А вспять — сенца захвачу.
Авдеич сошел с саней, поклонился.
— На князя Василька Константиновича бортничаю, да вот солью оскудел. Купил семь фунтишков и ямщика подрядил. Пешечком-то далече.
— Чай, слыхали о Петрухе Бортнике? — подал голос с коня Сидорка.
— Слыхали. Проезжайте!
Миновав ворота, Ревяка рысью погнал коня по переяславской дороге. Где-то версты через две сани остановились. Сидорка спрыгнул с коня и указал на заснеженный стожок.
— Вот и сенцо, о коем тебе поведал Лазутка. То я накосил. Стоять бы ему до весны, но придется пудишков пять взять.
Далее Петруха ехал на большой груде душистого сена. Пока всё шло благополучно, как и замыслил Скитник.
Верст через пятнадцать Авдеич крикнул:
— Приехали, Сидорка!
На дорогу вышли из леса Лазутка и Олеся.
— Спасибо, друже. Разворачивай своего каурого! — живо, приподнято произнес Скитник.
Подъезжая к городу, Сидорка перекрестился. Помоги, Господи, без беды проскочить. У ворот стояли те же караульные. Увидели Сидорку с возом сена и открыли ворота.
Зимний денек короток, надвигалась тихая звездная ночь. Ревяка остановил коня и шагнул к саням.
— Живы ли, православные?
— Живы, Сидорка, — глухо послышалось из воза. Головы Лазутки и Олеси были лишь слегка припорошены снегом.
— Не замерзли?
— Это в медвежьей-то шубе? Сидим, как в бане. Не так ли, лебедушка?
— С таким мужиком не замерзнешь, — хохотнул Сидорка. — Еды не забыли взять? Чу, у вас есть сальцо и лепешки. Поснедайте, милочки. Впереди — дорожка дальняя.
Глава 8
ОДИН БОГ БЕЗ ГРЕХА
Углич хоть и моложе Ростова Великого на два с половиной века, но насельники его известны с древнейших времен. Еще в седьмом столетии в Углицком крае жили меряне, кои с первой половины Х1 века постепенно слились с новгородскими славянами и смолянами — кривичами.
По некоторым источникам Углич первоначально располагался у Грехова ручья. Бытует предание, что город был основан в 947 году сборщиком дани, присланный в этот край княгиней Ольгой. Насельники у Грехова ручья имели небольшое укрепленное городище, однако, оно было недостаточно надежным. Тогда насельники, собравшись всем племенем, решили уйти на Волгу, что в семи верстах от Грехова ручья, и поставить на высоком крутом берегу мощную крепость. Переселение произошло в первой четверти Х11 века.
Место для сооружения детинца было выбрано удачно — на мысу, омываемом с двух сторон Шелковкой и Каменным ручьем. С юга обе речки соединялись рвом, и на валах вдоль берегов искусственно поднявшегося острова, возвели дубовую крепость.
Впервые город под названием Углич упоминается в Ипатьевской летописи в 1148 году. Под эти же годом помещен рассказ, в коем описывается междоусобная война Киевского, Смоленского и Новгородского князей против Ростово-Суздальского властителя Юрия Долгорукого. Князья подошли к городу Снятину и начали разорять города и веси по обоим берегам Волги и «поидоста оттоле на Оуглече поле», а далее к устью Мологи.
До 1218 года Углич входил в состав Ростовского княжества. Но после смерти Всеволода Третьего могучее Ростово-Суздальское княжество распалось на ряд самостоятельных уделов. Получил самостоятельность и Углич. Его первым независимым князем стал внук Всеволода и родной брат ростовского князя Василька — Владимир Константинович.
Братья никогда не враждовали. Больше того — многие годы князь Углицкий провел в Ростове.
* * *
У своего двоюродного дяди Малея Шибана Лазутке довелось побывать лишь единожды. Давно это было, почитай, годков двадцать назад.
Как-то Егорша засобирался в Углич, молвил:
— Подрядил меня один из кузнецов кусок уклада[104] в Углич отвезти — Малею нашему.
— И всего-то? — подивилась Варвара. — А сам-то чего не поехал? Чудно.
— А какой кузнец без чудинки? Допрежь санные полозья мне укладом оковал, и топор с укладом в руки сунул. Покажи-де полозья, топор и кусок укладный Малею. И боле ничего не изрек.
— Чудной, — вновь повторила Варвара. — Чай, не без денег в эку одаль послал?
— Не скряга, деньгой не обидел. Заодно, глядишь, на Малея гляну. Давненько его не зрел.
Вот тут-то Лазутка и напросился:
— Возьми меня, тятя. Охота мне другие города посмотреть. Возьми!
Мать было запротестовала:
— Куда мальца в такую дорогу? Да и мороз на дворе.
Отец же вначале малость призадумался, а затем одобрительно хлопнул Лазутку по плечу.
— А что? Пора и тебе Русь поглядеть. Поехали, сынок!
Никогда не забыть Лазутке свой первой ямщичьей поездки.
Летели сани. На Лазутке — теплый малахай и овчинный шубячок. Мороз не в мороз! И какая лепота окрест. Лазутка восторженно закричал:
— Гони, тятя, гони!
Мимо мелькали мохнатые, высоченные ели и сосны. Веселое, златоглавое солнце, сказочный заиндевелый лес, звон бубенцов, ярый бег коней.
— Борзей, тятя! Борзей!
Егорша оглянулся на сына, задорно отозвался:
— Гоню!
Гикнул, взмахнул кнутом — стрелой помчали кони. Дорога широкая, укатанная, спорая. (Две недели не было метелей, ежедень сновали торговые обозы).
Весело, славно Лазутке. Легкие сани будто по воздуху летели в серебре сугробов.
— Гони-и-и!
Блестели глаза, алели щеки, вились смоляные кудри из-под заячьей шапки. Э-эх, как мчат сани! Дух захватывает. Ветер бьет в лицо, пожигает ядреным морозцем; заливисто поют бубенчики, вздымается косматая конская грива.
Любо Лазутке!..
В Угличе впервые увидел он кузнеца Малея — крепкотелого, жилистого мужика с черной окладистой бородой и прищурыми насмешливыми глазами.
— Всё ямщичьей гоньбой промышляешь, Егорша? Не надоело?
— А тебе у горна стоять не наскучило? Вот так-то, Малей. Каждому — своя планида.
Малей долго разглядывал топор, а затем, в сопровождении Егорши и Лазутки, вошел в кузню и размашисто ударил лезвием топора по железной заготовке. На лезвии оказалась лишь небольшая зазубрина. Кузнец крутнул головой.
— Вот те и Ошаня… Дьявол!
Малей удрученно опустился на груду железа.
— Да ты чего закручинился? — непонимающе уставился на сродника Егорша.
— А-а, — вяло отмахнулся Малей. — Всего не расскажешь… Дьявол ему помощник.
Кузнец долго не мог прийти в себя. Понуро вздыхал, скреб твердыми, загрубелыми пальцами опаленную бороду.
Уже позднее Лазутка узнал, что между ростовским кузнецом Ошаней и Малеем шло давнее соперничество — кто крепче изготовит уклад. Допрежь в лучших мастерах ходил угличанин, а затем счастье улыбнулось Ошане.
Вот таким сумрачным и запомнился Лазутке его дядя Малей…
Ямщик Сидорка Ревяка распрощался с бежанами за версту от Углича.
— Соваться в город не буду. Я тут среди посадских примелькался. Вспять поверну, от греха подальше… Кузнечную-то слободку не забыл?
— Не забыл, Сидорка. На самом взгорье, у храма Николая Чудотворца… А тебе по гроб жизни спасибо, выручил. Тут нас искать не будут.
— Дай-то Бог, — подтягивая супонь хомута, сторожко кашлянул в черную, торчкастую бороду Ревяка. — И все же не сглазь, Лазутка. Не берись лапти плести, не надравши лык. Жисть она с выкрутасами.
— Да будет тебе, Сидорка. Всё-то у нас будет славно с Олесей. Не так ли, лебедушка? — обняв жену за плечо, бодро и уверенно сказал Лазутка.
