Трифон поочередно осенил крестом две склоненные головы.
— Сколь бы ни было у вас годов, живите в любви.
Аверкий едва успел надеть шапку, как от строящейся стены донеслись грохот и крики. Работные мужики обронили тяжелое длинное бревно, которое вздымали наверх. Кого-то сбило наземь, кого-то придавило. К месту несчастья бежали другие. Трифон размашисто зашагал туда же. Палицын и весь свадебный поезд в оторопи смотрели, как без малого девяностолетний игумен отбросил посох, обхватил кряжистое бревно и, с натугой подняв, держал, пока вытаскивали двух зашибленных мужиков. Один громко стонал, у другого в голове была кровавая вмятина.
— Уби-ило! — охнула сваха и вот-вот зашлась бы истошным бабьим воем, но на рот ей плотно легла стрелецкая рукавица.
Трифон, бросив бревно, махнул Аверкию, крикнул:
— Езжайте.
Настасья прижалась к мужу, доверчиво заглянула в лицо:
— Дурная примета?
— Дурные приметы у дурных баб. А ты у меня разумная. — Он поцеловал ее в лоб.
Поезд помчался в объезд крепости и вскоре лихо свернул между двух недостроенных башен, где еще не было перегорожено срубами прясла. В монастырской гостинице свадьбу встречали родитель невесты и посаженный отец жениха — государев посол Иван Григорьевич Старый. От саней к крыльцу расстелили перед молодыми дорожку и снова осыпали их житом. В гостиничных сенях все перецеловались. Затем пошло праздничное пированье, и тут уж не чинились: пили, ели, говорили, кричали молодым кто во что горазд.
По правую руку от Аверкия приговаривал чашу за чашей царев посол. Иван Григорьевич возвращался из норвецкой стороны на Русь с пустыми руками и оттого был удручен. После третьей или четвертой чаши он средь свадебного веселья принялся толковать Палицыну о несговорчивых норвежанах и датских правителях Норвеги, жадных до русских земель. Не хотят они границу на условиях московского царя, а желают самое малое взять себе в вечное и полное владение и Печенгу, и Колу.
— А нам по Паз-реке надо с ними разделиться, — внушал новобрачному хмельной посол.
— Как же по Паз-реке, если и за Пазом монастырские погосты живут? — расслабленно заспорил Аверкий. — Трифон мужиков далеко расселил, до самой Тенуи-реки.
— Трифон... — пробормотал Старый, так что Палицын едва слышал его за гомоном пира. — Монастырь только Трифоном и стоит. Видал ты разбойные рожи его чернецов? Бороды седые до причинного места, латаные подрясники убогим вервием подпоясаны заради смирения, а все равно боязно к ним спиной поворачиваться. Трифон сам в молодые лета казаковал на здешних полуночных украинах. Норвежане про него уважительно отзываются. Он тут всех держит, как то бревно держал... — О несчастном происшествии на строительстве и о силище игумена Старому успели рассказать. — Трифон хозяин всех здешних мест. А помрет вскорости — другого хозяина не будет. Запустеет тут все. Норвежане с датчанами разорят и к рукам приберут либо свейские немцы...
Аверкий слушал мрачное брюзжанье старика вполуха. Ему эти тревоги казались пустыми. Строят ведь крепость. К будущему лету она встанет в полный рост, и для немцев со всех окрестных земель окажется неприятной неожиданностью. Стрельцов будет уже не шестеро, а с полсотни, да четыре пушки. Никакому свею близко не подойти. А самое-то главное — рядом сидит юная жена, пуще раскрасневшаяся от пригубленного вина и от того непременного, которое вскоре случится. Когда поведут обоих в подклеть, где все уже приготовлено и постелено...
Иван Григорьевич, сообразив наконец, что до его сумрачных предчувствий молодому нет дела, выбрался с помощью слуги из-за стола и отправился на крыльцо. Окропив снег и замерзнув, он еще долго стоял там, пораженный зрелищем в небе. На темном холсте над ночной землей появилась алая лента, будто девичья. Она сворачивалась и опять развертывалась, росла вширь до самого верха звездного купола, пока не заняла половину неба. И это была уже не лента, а красный, трепещущий на ветру воеводский прапор в ратном походе.
Эпилог
Трифонова дружина
Лето 1589-е
1
Мглу зимней ночи вспарывали быстрые прочерки пламени. Горящие стрелы вонзались в снег, озаряя мимолетными вспышками бой в предполье крепости, и гасли. Это был самый странный, невероятный бой из всех, которые повидал в своей жизни Аверкий Палицын. В бесконечной тьме мурманской зимы среди проблесков огня скользили на высоких сугробах люди, обутые в лыжи, и с треском, с криком сшибались, стремясь повалить противника в снег, где он увязнет и уже не встанет.
— Ну чего там видать? — донеслось в который раз снизу, от ворот. Там стучали молотками, наспех укрепляя поврежденную ядром воротину.
— Да ничо не видать! — раздалось в ответ с боевого хода стены. — Кажись, наших теснят... Тут рази чего углядишь! От каянцы-нехристи, нашли времечко для разбою. Аккурат под Рождество... Тьфу, скверна люторская.
Кольские служильцы продолжали пускать через бойницы зубчатого тына огненные стрелы, освещая сечу на вылазке. Целили осторожно, дабы не подстрелить ненароком своих. Лежащие на снегу тела пронзали стрелами-факелами, лишь когда были уверены, что это враг. Иногда поражали живую цель. От горящей пакли на убитых или раненых вспыхивала одежда. Человечья плоть, облаченная в меха, становилась ярким светильником, вокруг которого плясали мятущиеся в схватке тени. Аверкий всей душой стремился туда, в самую гущу боя, и с каждой стрелой, сорвавшейся с его лука, будто посылал в предполье часть самого себя, своего раззадоренного злой яростью сердца.
Это его последний бой. Больше никогда ему не испытать этого кипения крови. Самая последняя ратная радость в его служилой жизни...
От этого «никогда» в нем родился мрачный азарт. Одна за другой три огненные стрелы с его лука вонзились в деревянные пушечные станины в нескольких десятках саженей от ворот острога. Каянские пушкари оказались плохи. Из двух пушек только одна выстрелила, и то ядро лишь на излете попало в воротину и насквозь не пробило. Другая пыхнула, но ядром даже не плюнула. Под ответным дробовым огнем с крепостной стрельни каянцы бросили свои пушки. Но, видимо, и с самого начала на них не слишком надеялись. Зато на приступ полезли неистово, как очумелые — волокли под щитами длинные лестницы, бросали крюки на веревках. Теперь лежат во рву под стенами и за рвом. Остальные, намного больше сотни, отхлынули. Кольский воевода не дал им засесть и укрепиться на пустом посаде, откуда жители еще полдня назад перебежали по первой тревоге в острог. Сразу повел стрельцов, боярских детей и казаков на вылазку. Всего человек семьдесят — зато сильно разозленных разбойным нападением каян под самый рождественский сочельник.
Аверкий показал на пушки боярскому сыну Кобылину, поделился замыслом.
— Чай, не воевода, — не согласился тот.
Не воевода, молча признал Палицын. Он ушел от тына к открытому вовнутрь крепости краю боевого хода, поискал внизу среди людей и множества факелов стрелецкого десятника.
— Што за вожжа-то лютая им под хвост попала, — гадал про каян кто-то из караульных. — Третий наход за полгода. Ладно ж по весне да по лету. А то думают, што ли, у нас по зиме, как медведя, в спячке бока мнут, можно приходить да голымя руками нас брать?
— То-то и оно. Кандалуху вырезали — дак она без острогу стояла, без воинского присмотру. Корельский берег пожгли, пограбили — дак тоже все волостки без стен и боевого снаряду, а соловецкие с московскими стрельцы не поспели за ими. А Кола-то — не поморское сельцо. Острог с пушечным нарядом! И чего полезли-то? В малой силе к тому ж.
— Малой силой они разведают. Чую, братцы, опять скоро со свейскими немцами схватимся. За каянами свеи попрут, в большей силе-то.
— Не хвались чуйкой, Миняй, туто она у всех есть. Перемирные годы кончились, а воевода Колтовский по эту осень уже воевал Каянь, всякий живот там повысек. Теперя, знать, ответ держим.
