Уже с осторожностью осушил воин свою крохотную чарочку, ожидая с некоторым опасением, что же произойдёт с ним теперь. Всё повторилось, только теперь ясная сила не ограничилась его телом, а легко полилась сквозь пальцы и, кажется, самую кожу, будто пробивая засорившиеся тонкие канальца, что изначально связуют каждого человека с окружающими его людьми, деревьями, зверями и птицами. И снова сия ясная сила была почти звенящей от радостной чистоты и молодости. Божедар по-новому ощутил отца Дивооки, почувствовал так явственно его состояние, его тёплую заботу о нём, Божедаре, как о близком человеке, его радостные мысли о дочери. Снова это было необычное, не испытанное раньше состояние, дарованное загадочным древним напитком этих удивительных, совершенно непонятных его соотечественникам людей.
Они просидели с Кулишом до первых петухов, спать вовсе не хотелось, а после божественной сурьи да любви обретённой сил у Божедара было немерено.
А в небольшой светлице так же до самого утра не смыкала очей растревоженная мыслями и чувствами Дивоока.
На рассвете Кулиш проводил гостя на службу, выведя его к той самой улице и к тому мосточку, откуда начался его путь сюда. Они крепко обнялись, и муж, заглянув в очи воину, молвил, не то утвердительно, не то с вопросом:
– Ты не обидишь мою дочерь, сынок…
Целую седмицу, едва только Божедар возвращался со службы, они не расставались друг с другом, светясь изнутри так, что вокруг распространялось это невидимое нечто, которое и называется счастьем, ладом или любовью. Окрестности Киева и укромные берега Непры, каждая тропинка в лесу и стожок на лугу казались необычайно уютными и добрыми.
– Как лепо ты на словенском теперь речёшь, видать, долго с нашими купцами по странам дальним хаживал? – спросила девица, касаясь тонкой, но сильной дланью, привыкшей к разной работе, золотых волос Божедара.
– Да, любимая, хаживал, только краше тебя нигде не сыскал. – Он нежно поцеловал её ловкие пальцы.
– А поведаешь мне про страны дальние?
– Позже, сегодня я хочу видеть и слышать только тебя, моя Богиня.
Однажды они забрели на берег речушки с тихой заводью, где среди дерев узрели некое строение.
– Это храм Ярилы, – тихо прошептала дева.
Держась за руки, они вошли в простую рубленую хоромину, где пахло травами. Посредине у некоего каменного ложа находился небольшой очаг, а над огнищем сквозь отверстие в шатровой крыше проникал свет.
– Гляжу, не зря вас Ярило сюда привёл, – раздался сзади сильный голос.
Оглянувшись, узрели мужа с длинными волосами, схваченными берестяным очельем, одетого в волховское одеяние и держащего в руке посох из светлого дерева.
– Ярило – это как у нас в Греции когда-то Эрос? – спросил Божедар жреца.
– Не совсем так, – неспешно ответил служитель. – Ярило не просто Бог любви, но Бог созидания, вернее, сила, включающая эту созидающую ипостась Рода. А когда Род нуждается в защите, сия мощь передаётся воину и зовётся «ярой силой», которая делает воина столь сильным и быстрым, что он с голой грудью может идти на врагов, закованных в железо, и легко побеждать их, ускользая от смертельных ударов.
– Мудрёно, отче, – несколько расстроенно отвечал Божедар.
– Отчего ж мудрёно, коли вы с суженой уже с силой божеской через главное – Любовь – соединились, я-то сразу вижу, в ком огонь Ярилы возгорелся.
– Так мы огнём Купальским повенчаны, ещё два лета тому, – зардевшись ланитами, молвила дева.
– Купала священным огнём связал ваши души, – молвил жрец, услышав краткий рассказ о первой встрече молодых на празднике, – с того самого часа разделить вас уже никто не сможет, ни в Яви, ни в Нави.
– Тогда нам, наверное, нужно пройти какой-то ритуал, ну, как это… ага, вспомнил – обряд!
– Непременно, ведь обряд – это не просто символ, это врата перехода. Ведь даже ложась спать, мы уже не проснёмся никогда во вчера, мы просыпаемся в завтра, для новой жизни. В свадебном обряде обозначен такой переход. Более не будет ищущих своей половины юноши и девы, они как бы умрут, но родятся новые муж и жена, цель которых уже не поиск суженого, но зачинание своего Рода, что станет малой частью Рода Единого.
– Да, это действительно важно, а не просто весёлый праздник, – задумчиво ответил Божедар.
Только тут он вспомнил, что, ослеплённый счастьем, до сих пор не сделал любимой подарка. В следующий раз, едва сменившись на службе, они с суженой отправились на торжище в ряды златокузнецов, и там, на полученную за охрану купца оплату и свои сбережения, он купил для Дивооки лучшее из того, что ей понравилось.
Потом был свадебный обряд, о котором там, в лесу, рассказал волхв Ярилы.
Красочное, строгое и одновременно бесшабашно-весёлое действо запечатлелось в памяти молодого грека неоднородно. Запомнилось ритуальное омовение перед свадебным обрядом, с особыми песнопениями, заговорами и душистым запахом трав, от которых слегка кружило голову. Потом они вдвоём в белых одеждах с красной вышивкой, подпоясанные расшитыми какими-то знаками поясами, шли к её родителям по устланной соломой дорожке, прося напутствия для новой жизни. Потом горела эта солома, как символ ушедшего прошлого, и они клялись перед всем миром любить друг друга до самой смерти. В красивых напевных причитаниях и заговорах, шутках и поговорках, что почти непрерывно звучали, сменяя друг друга, жениха называли Ясным Месяцем, а невесту – Светлым Солнышком. Нежность, печаль, радость обретения и сожаление о безвозвратно ушедшем – всё слилось в этом сложном и многомерном действе. Божедар понял и прочувствовал, почему красные и белые цвета одежды, сжигаемая солома, слёзы печали и радости являются обязательными атрибутами двух таких разных вроде бы обрядов, как похоронный и свадебный. «Это символы непрерывности связи прошлого и настоящего с будущим, с предками и с теми, кого ещё нет, но они родятся от слияния двух родных душ и тел в великом Сварожьем коловороте, порождённом Всевышним Родом», – вспомнил воин слова жреца Яробога. Божедар глубже и острее стал воспринимать всю простоту и сложность миропонимания сих людей, которых его соплеменники высокомерно называют варварами или северными скифами-россами. Его сознание пребывало как бы сразу в нескольких мирах, взгляд внутрь себя и одновременно в космос расширился, и на ум вдруг пришли философские трактаты Аристотеля, которые оказались неожиданно созвучными миропониманию людей, среди которых он находится сегодня.
Он чувствовал, как изнутри пробуждается нечто похожее, но откуда? Наверное, это от сходных вибраций пробуждалась его родовая память. Здесь ему легче и проще, чем в Константинополе, к тому же сам митрополит благословил его на участие в языческих обрядах! Теперь он свободен от всех страхов и отдаётся вместе с любимой этим необычным действам.
– А мёд-то горький! – выкрикивает один из гостей праздника, вставая за столом с поднятой чарой.
– В самом деле, горек мёд! – подхватывают другие.
– Совсем горький! – уже кричат почти все участники праздника.
Божедар удивлённо смотрит на людей, не понимая, что происходит. Дивоока тихонько толкает его в бок, показывая очами, что нужно встать. Они встают, дева поворачивается к нему, глядит как-то необычно, потом обвивает своими ловкими руками его шею и при всех гостях приближает горячие уста к его устам. Уста соединяются, а сердце Божедара обрывается и летит куда-то в мягкую счастливую бездну. Не сразу до него доходит одобрительный возглас всех участников действа:
– Сладко!
– Ох, как сладко стало!
– Счастья молодым, медовой жизни!
Глава 2
Сговор
Лета 6391 (883), Киев
– Благодать, братья, – с удовольствием потянул князь ноздрями душистый воздух нового деревянного сруба, войдя в дом к своим изведывателям на самом краю Ратного стана. – Будто снова в нашем краю северном, стоит лишь очи закрыть и… Нов-град, Изборск, Ладога. А открыл очи – и снова в Киев-граде, с новыми врагами Руси сражаться.
