– Ничего, – покровительственно рёк он после, когда они уже облачались, – я тоже, когда впервые попал в русскую мовницу, думал, что не выйду из неё живым, а сейчас даже нравится…
– Как может нравиться это варварское истязание, этот воздух, наполненный угаром, обожжённое горло и избитое ветками тело? – Тут Дорасеос в третий раз вспомнил о деве. – Скажи, Евстафий, а девы и жёны так же проходят сквозь этот Аид и стегают друг дружку огненными пучками травы?
– Да, друг Дорасеос. Ты же вчера сам видел, они точно так же, как и мы сегодня, раскалённые, будто вынутые из горна железины, прыгали в холодную реку. Славянские девы очень сильны и выносливы. А ещё свободны и горды, что твои орлицы, их любовь нужно завоевать. Мужи охраняют их и заботятся, не позволяя никому обижать. Хотя, если нужно, жёны могут и за оружие взяться, сражаться бок о бок со своими мужами, и в храбрости им не уступают, – уже серьёзно молвил пышнотелый изведыватель. – Ладно, пошли, поедим и завалимся спать, завтра нас ждёт работа…
– Ты чем-то встревожен, Отто? – спросил Энгельштайн верного помощника и телохранителя, который уже второй раз, пока они шли по знакомым улицам Киев-града, приостановился и незаметно оглянулся.
– Такое ощущение, святейший, что нами кто-то весьма интересуется…
– Я полагал, что у меня просто скверное настроение, а выходит, и ты чувствуешь то же самое. Кто это может быть?
– Попробую узнать, – ответил верный помощник легата.
Вечером Отто ушёл, приказав крепкому робичу Бузыге следить за воротами, чтобы не проник никакой тать.
Он вернулся ночью, щека его была в крови, шуйца наскоро перевязана обрывком исподней рубахи, а костяшки правой руки сбиты в кровь. Бузыга и два монаха-послушника, один из которых выполнял роль секретаря святого отца, а второй был вроде охранника и домоправителя, тут же бросились на помощь.
– Они были одеты как россы, преподобный, – выдохнул Отто Энгельштайну в то время, когда его перевязывал один из монахов.
– Может, князь Аскольд решил приглядеть за нами, ведь когда-то он довольно бесцеремонно выставил нас из Киева. А что они говорили? – спросил помрачневший епископ.
– В том-то и дело, что они не говорили. Тот, которого я попытался схватить, оказался очень ловким, он не только вырвался, но и едва не зарезал меня своим кинжалом. Самое удивительное, что он не ругался и не произнёс ни слова. Второй полнотелый, вроде меня, только ниже ростом, он так и не вступил в схватку.
– Их было только двое? – с сомнением вопросил Энгельштайн.
– Не знаю, заметил двоих, но я же говорю, было темно. Наши люди из Готского двора, которым я повелел идти за мной чуть в отдалении, погнались за ними, может, настигнут, тогда узнаем, кто они и почему следили за нашим жилищем, – снова повторил Отто. – Но… – он помедлил, как бы сверяясь со своей памятью, – мне кажется, что их тоже «пасли», я видел несколько теней, которые последовали за нашими людьми.
Энгельштайн, оглаживая перстами бритый подбородок, погрузился в размышления, иногда вопрошая вслух не то самого себя, не то помощника. Отто между тем жадно набросился на предложенную еду – после каких-либо встрясок его одолевало неистребимое чувство голода.
– Если это не кияне, посланные хитрым Аскольдом, то кто же? – вопрошал легат. – Может, наши «собратья по вере»? Постные лица митрополита Михаила и его епископов при моём появлении на обеде у князя ясно говорили о том, что они не очень нам рады. – Энгельштайн уставился на жующего помощника. – Или это вообще какая-то третья сила, о которой мы пока не знаем?
– Всё может быть, – промычал Отто. Запил мясо холодным квасом и закончил: – Для язычников между нами и византийцами нет никакой разницы, и если бы они вздумали бить христиан, то досталось бы и им, и нам.
– Резонно, – кивнул Энгельштайн. – Тогда разузнай, только тихо, не было ли у Михаила и его епископов похожих неприятностей в эти дни.
– Я об этом узнаю завтра же, – молвил Отто, привычно вытирая жирные пальцы о край скатерти.
Глава 8
Божедар и Артемида
– А приходилось ли тебе, брат Божедар, бывать на празднестве языческом? – спросил сотоварища пышнотелый изведыватель, разворачивая какой-то свёрток.
– Почему ты меня так назвал? – недоумённо спросил Дорасеос.
– Потому что так твоё имя звучит на языке россов, – пояснил его спутник.
– Как я, христианин, пойду на языческое празднество?
– Мы служим церкви не как простые монахи, но как тайные трапезиты, а потому обязаны о противнике знать всё: их обычаи и нравы, имена и празднования, уметь, в конце концов, носить их одежду, – неожиданно строгим тоном молвил Устойчивый, демонстрируя ошарашенному Дорасеосу варварские расшитые рубахи. – А для начала запомни, как звучит твоё имя на языке россов: Бо-же-дар, повтори!
Нет, не «Пошедар», а со звуком «ж-ж-ж», в нашем языке его нет, но ты вспомни, как гудят пчёлы или шмели. У них эти насекомые так и называются: «бджола», «джмель». Старайся слушать речь этих людей, её мелодию, попробуй для начала поговорить на греческом, но с произношением россов. Занятная штука и весьма полезная – чужой язык, в нашем деле это порой важнее владения ножом или петлёй. Я ведь не заставляю тебя ходить, как они, по раскалённым угольям от костра, – вдруг снова сменив серьёзный тон на притворно-шутливый, закончил полнотелый сотоварищ.
– Так ведь их архонт Аскольд христианин, неужели он разрешает творить в городе языческие празднества? – не переставал изумляться Божедар-Дорасеос.
– По велению князя Аскольда главное языческое капище на горе, называемой Перуновой, разрушено, а празднества варварские запрещены. Но на близлежащие леса и дубравы сей запрет не очень распространишь, в каждой роще охорону не выставишь, да и недовольство в народе пока велико, – пояснил Евстафий. – Пошутил я, не пойдём мы ни на какое языческое действо, не желаю смущать бесовским обрядом твою чистую христианскую душу, – с ехидным смешком грудным полуженским голосом закончил тему Устойчивый, с трудом натягивая на себя холщовые порты. – Но одеться по-местному всё равно придётся, для нашего дела лучше иметь вид местных… Кстати, ты мне должен двенадцать номисм, ну или восемнадцать арабских дирхемов.
– Двенадцать номисм? За эту грубую варварскую одежду?
– Ну, пусть будет десять, – согласился Евстафий. – Не лён, конечно, а конопля, зато ей сносу нет! Давай одевайся!
Холщовые порты и конопляная рубаха ладно сели на атлетическую стать Дорасеоса, а плетёный пояс ещё более подчеркнул её.
– Хорош, брат Божедар, – придирчиво оглядывая сотоварища, впервые облачившегося в непривычное для него одеяние, молвил Устойчивый. – Волос у тебя светлый, не то что у меня, да и телеса, подобные моим, для местного люда редкость, а вот ты прямо рус настоящий, как здесь рекут – «все девки твои будут», ха-ха-ха! – весело рассмеялся он.
– По-моему, ты перестарался с маскарадом, Устойчивый, вместо того чтобы слиться с варварами, мы, наоборот, будем выделяться, – критически оглядев себя и напарника, молвил с сомнением Дорасеос.
– Нет, брат Божедар, сегодня один из самых почитаемых у россов праздник, и вряд ли ты встретишь хоть одного в повседневной одежде.
Когда они вышли, Божедар убедился, что все люди, неспешно и радостно двигавшиеся по киевским улицам, были облачены в лучшие свои одеяния, очень простые по константинопольским меркам, но искусно украшенные вышивкой. Изведыватели быстро растворились в этой шумной праздничной суете, направившись в сторону городской слободки. Походив некоторое время по оживлённым улицам, они устремились туда, где находилось интересующее их подворье, и незаметно обошли его со всех сторон.
– Там, в углу изгороди, можно перелезть во двор, я попробую, – тихо прошептал Дорасеос.
– Смотри, на подворье могут быть собаки, и помни: ни слова по-гречески, лучше прикинься немым, – предупредил Устойчивый и прошёл ближе к воротам, чтобы в случае чего дать условный сигнал.
