Галица — клуша.
Голомень — плоская сторона меча.
Городницы — городские стены; срубы, заполненные землей.
Дворский — должность при дворе князя.
Дибаджа — шелковая одежда (персидское).
Дроводель — лесорубка.
Едома — лесная глушь.
Зарев — август.
Заселшина — деревенский житель, невежа.
Заход — отхожее место.
Зернь — игра в кости или в зерна.
Кокора — бревно с корневищем.
Коник — лавка в крестьянской избе (в передней дома).
Корзно — плащ (обычно княжеский).
Крица — глыба вываренного из чугуна железа.
Кроп — укроп.
Кузнь — металлические вещи холодной ковки.
Кукуль — колпак.
Молица — мякоть дерева, суррогат пищи в голодовку.
Обель — холоп, раб.
Одрины — сараи.
Охлуп — конек крыши.
Паракимомены — высшая придворная должность в Византии.
Перевесище — сеть для ловли птиц.
Персевой плат — шаль.
Подток копья — тупой, окованный железом или медью конец копья.
Поруб — яма со срубом, куда сажали пленников.
Потаковка — ковшик, черпачок; потаковкой пили мед из ендовы.
Резы — ростовщические проценты.
Робичич — сын рабыни (робы).
Роздерть — поднятая из-под лесу целина, роспашь.
Ручечник — ткач.
Сироты — зависимые поселяне.
Сокачий (сокалчий) — повар.
Столец — княжеское кресло.
Стрый — дядя.
Сукмяница — суконное одеяло.
Тезик — купец из Средней Азии.
Топотериты — ночная стража.
Требище — кумирня, языческая божница, жертвенник.
Трок — верхняя подпруга, широкая тесьма на пряжках сверх седла.
Убрус — полотенце, платок.
Укроп — горячая, теплая вода.
Укруг — ломоть (хлеба).
Усцинка — вид ткани.
Ферязь — верхняя мужская одежда без воротника.
Чабер — травянистое растение, содержащее эфирные масла.
Червень — июнь.
Юнота — ученик ремесленника.
Эдуард Зорин
Огненное порубежье
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СВЯТОСЛАВ И ВСЕВОЛОД
Пролог
1
лопнула сенная дверь, послышался приглушенный разговор. Беседовали меченоша
[463] молодого князя Всеволода и кто-то незнакомый, с осипшим голосом.
Слюдяные оконца обмерзли, в ложницу [464] скупо лилось холодное декабрьское солнце.
Всеволод поднялся с лежанки, набросил на плечи кафтан; пройдя босыми ногами по медвежьей шкуре, выглянул в сени.
Говорившие тут же смолкли и, обернувшись в его сторону, согнулись в поклоне.
— От брата твоего, князя Глеба, гонец из Киева, — тихо сказал меченоша и отступил на шаг.
Сердце Всеволода забилось тревожно. Знал он, что Глеб, сидящий на высоком столе, не станет попусту посылать к нему своих людей.
— Пришли половцы, княже, на киевскую сторону в великом множестве, — сказал гонец. — Князь Глеб занемог, просит тебя с Михалкой заступить поганым дорогу…
Гонец был в шапке из волчьего меха; в длинном рыжем ворсе еще блестели нерастаявшие серебристые льдинки.
Всеволод вернулся в ложницу, торопливо оделся. Меченоша оседлал коней.
Занималось морозное утро. Поднялись в небо столбом белые дымы, заскрипели полозья — двинулись из посада [465] через городские ворота груженные товаром неповоротливые возы.
Конь под Всеволодом играл, морозец пощипывал князю уши, румянил щеки, чуть поотстав, скакал исполненный гордости меченоша, и молодые боярышни, садившиеся в санки, увидев всадников, смеялись светло и зазывно.
Михалка, видно, уже знал о прибытии гонца и поджидал брата; несмотря на холод, вышел на всход [466] простоволосый, в длинной холщовой рубахе, в обутых на босу ногу стареньких чеботах.
В то время как другие князья, связанные родственными узами, нередко враждовали друг с другом, Михалка со Всеволодом жили дружно. Были они сынами князя Юрия Долгорукого от разных жен: Михалка от половчанки; младший, Всеволод, от дочери греческого императора — Ольги. Но оба они еще малыми детьми были изгнаны самым старшим из братьев, властолюбивым и подозрительным Андреем Боголюбским, за пределы Владимира и недолго жили в Византии. Уехавшая вместе с ними в изгнание Ольга одинаково заботилась об обоих, и Михалка привязался к мачехе, забыв, что течет в его жилах другая кровь. Когда, гуляя в саду, Ольга скончалась в одночасье от удара, братья послали гонцов во Владимир. После долгого, истомившего их молчанья Андрей дозволил им возвратиться на родину. Видно, так рассудил: братья подросли, могут и сами вернуться, а ежели я их верну, да приласкаю, да наобещаю чего, то останутся мне верны — не то подадутся к другому князю. Дозволить-то дозволил, а удела на кормление не дал. Вот и перебивались они в ожидании, вот и гостили то у одного, то у другого родича…
Спешившись первым, меченоша взял Всеволодова коня за уздцы, князь соскочил и, проворно взбежав по ступеням, обнял Михалку.
Всеволод любил одеться понаряднее: синий кафтан, стянутый широким блестящим поясом, сафьяновые, с серебряными украшениями, сапоги, красное корзно [467], заколотое на груди большой запоною, кунья шапка с малиновым верхом.
Радуясь встрече, братья прошли в горницу, посреди которой стоял стол, заваленный книгами; поверх книг и на скатерти были разбросаны угловато исчерканные берестяные свитки.
Всеволод вгляделся в покрасневшие глаза Михалки, покачал головой и укоризненно произнес:
— Нынче снова не спал. Живешь, как чернец за монастырскими стенами… А мы вчера выследили лося. Хорошо!
Сказано это было по-братнему, и Михалка не обиделся на Всеволода за упрек. Как расскажешь веселому братцу про те простые и мудрые истины, которые открылись ему в этих книгах?! Не понять Всеволоду и того, что каждодневной суете, охотам, пирам и забавам он предпочитает свое незаметное уединение.
Младший брат будоражил его. Сначала это раздражало Михалку, потом он попривык к его необузданному нраву; Всеволод рядом с ним тоже менялся — книги манили и его, иногда и он, уединившись в своей ложнице, подолгу склонялся, забыв про сон, над потемневшими листами. Михалка читал жития святых, Всеволода влекли дерзкие похождения и ратные подвиги героев. Сам он тоже был дерзок и храбр. Может быть, за это Михалка и любил его так?!
Пока они, сидя рядом на лавке, мирно беседовали, дверь в горницу отворилась, и на пороге появилась Михалкова жена, Февронья — ширококостная, скуластая, с живыми глазами и ярким румянцем во всю щеку. Она прижимала обеими руками к животу пузатый кувшин с медом, а из-за спины ее выглядывали востроглазые девки с подносами.
Поклонившись поясно мужу и деверю, Февронья спросила, не желают ли князья откушать.
Всеволод вспомнил, что с утра он так и не успел поесть — торопился к Михалке с взволновавшей его вестью. Девки, повинуясь знаку Февроньи, тут же расторопно внесли подносы с рыбой и мясом. Одна к одной, распаренные и томные, были они свежи, как налитые соком яблочки; от мяса исходил аппетитный дух, а мед горячо разливался по жилам. Все в это утро радовало Всеволода. Даже Февронья не казалась ему такой некрасивой, как прежде.
