Драки между дружинниками не случилось, либо ее скоро замяли и запили медом. Потому некоторые отроки устроились спать прямо за столом. Скучно все же без славного боя.
Выпучив глаза, Гавша корчился от боли, судорожно рвал с шеи гривну. Резью обожгло все внутренности, съеденное и выпитое подошло к глотке. Он наклонился и изверг все на пол. Получилось много. Темная кислятина разливалась по половицам. Резь стала слабее, но все равно в брюхе словно царапали тупым гвоздем.
Отроки взяли его, положили на лавку у стены и сгрудились вокруг. Стали совещаться.
— Медом его отпоить. Мед от всех хворей годен.
— Захлебнется он твоим медом. Вишь, как его корчит. Недоблевал он. Еще надо.
— Бабу-шептунью кликнуть бы. Это его волосатик схватил. Нечистый дух.
— Эк его крючит, будто травленный. Помирает прямо…
Услыхав это, Гавша и впрямь едва не помер от страха. Смерть показалась такой близкой, будто баба рядом на ложе — жар от ее тела забивает все прочие мысли и чувства. Из последних сил он выдавил:
— Монаха… сюда… вернуть! Скорее!..
Послали двух отроков за чернецом. Далеко он не ушел, успел дошагать лишь до околицы села. Отроки налетели с криками, хотели силой посадить его на круп коня, но Феодосий не дался. Дошел своими ногами и не очень-то поспешал, невзирая на понуждения кметей.
Игумен приблизился к лавке, на которой страдал огнищанин, и молча остановился.
— Гавша Иванич, а Гавша Иванич! — окликнули его отроки. — Доставили чернеца. Чего с ним делать-то?
Огнищанин уставил помутневшие от боли глаза на Феодосия. Тот стоял с наклоненной головой и перебирал деревянные бусины четок.
— Твоя взяла, монах, — прохрипел Гавша. — Скажи Богу — согласен я. Забери… смерть мою.
— Оставишь имение Прилуковой вдове и ее детям? — спросил Феодосий.
— Оставлю… Пальцем не трону. Клянусь.
Игумен покосился на мокрую горку извергнутого Гавшиным нутром.
— Многовато, — покачал он головой. — Сунь два пальца в глотку и очисти чрево. Да больше не ешь столько, не то и вправду помрешь.
— Ну, а я говорил! — возгласил кто-то из отроков.
— И помни свои слова, тиун, — сказал Феодосий, уходя.
…К вечеру Гавша совсем оправился, хотя и ослабел от извержений утробы. За свои мучения он велел гридям наказать холопа-повара — растянуть его на телеге и бить плетью. О согласии не трогать вдову и ее девок огнищанин уже жалел. Но переступить через клятву все же не решился. Феодосий-игумен был колдун, его слушалась нечисть и сама смерть. В этом у Гавши не осталось сомнений. А с колдуном лучше не спорить.
Поднявшись с ложа, он кликнул холопа, переменил рубаху и порты, плеснул водой в лицо. Вышел в сени, прогулялся до гридницы. Трое гридей на азарт играли в тавлеи — бросали кости и считали очки. Азартом была портомойная девка Солошка. Проигравшие должны были умыкнуть ее из бабьей челядни и доставить победителю на потребу. Гавша не прочь был к ним присоединиться и добыть девку для себя, но вспомнил об отроке с маковым румянцем на гладких щеках. Он спросил гридей, где Лютобор.
— А леший его знает. Днем еще ушел, — не отрываясь от игры, ответил один из гридей.
— Куда ушел? — недовольно поинтересовался Гавша.
— Да с монахом тем, — сказал другой. — Чернец его будто о чем попросил. Проводить, что ли, там.
Гавша рассвирепел. Он сгреб упавшие кости и швырнул на пол.
— Вы что, белены объелись?! Вы на службе у князя или у чертовых монахов? В холопы чернецу продались?
Гриди растеряно моргали.
— Да мы-то что, Гавша Иванич… Это Лютобор… малой он еще, соображает плохо. Верно, на ночь в монастыре остался.
Гавша с проклятьем выпрыгнул из гридницы и вернулся в изложню. Погнал прочь холопа, приготовившего ложе, упал на мягкие покрывала.
— Ненавижу монахов! — глухо прорычал он.
…Утром в сенях он увидел мнущегося, немного взволнованного Лютобора.
— Гавша Иванич, я…
— Уйди прочь, — злобно толкнул его огнищанин. — Испортил все…
Отрок недоуменно смотрел ему в спину.
11
Дорога до Киева была легкой, радостной. Солнце припекало, лесные птицы звенели по-весеннему, лед на реках, еще крепкий, блестел словно веницейское стекло. Несда, а за ним и Душило позабыли, что везут Захарье никудышную, кручинную весть. Поп Тарасий радовался вместе с ними.
— Весна близко! — жмурился он на солнышке, дыша полной грудью. Днем Тарасий уже не засовывал за ворот бороду, а прохлаждал ее на ветру. — Господи, вот и еще одну весну дал Ты мне! Благодарю Тебя за Твои великие дары и неизреченную милость ко мне, убогому, — с чувством обращался он к голубым небесам с перьями облаков.
— Еще не одну весну поживешь на свете, — добродушно посмеивался храбр. — Ты, поп Тарасий, хоть и старый, но такой крепкий, что из твоих жил можно веревки плести.
— Нет, Душило, — улыбнулся поп, — неспокойна душа моя стала. Чувствует — последнюю весну ей по земле гулять. А дальше — пожалуй, душа, на рассмотрение. Господь возьмет ее двумя пальцами, вот так, и посмотрит на нее хорошенько, со всех сторон оглядит. А потом скажет: эх, поп Тарасий…
Несда и храбр подождали продолжения, но Тарасий будто забыл про свой рассказ и сидел задумчивый. Душило на коне подъехал ближе к саням и легонько потормошил его за плечо.
— Что скажет-то?
— А? — очнулся поп. — Да ничего не скажет. Вздохнет печально и отвернется. Так-то вот.
— Да ну? — удивился Душило.
— Ну да, — кивнул поп.
Храбр подумал, потом попросил:
— А расскажи нам, Лихой Тарасий, как ты разбойничал. Все одно дорогу коротать. Небось весело бойникам в Новгородских землях живется?
— Да уж куда веселее, — грустно усмехнулся поп. — Не разбойничал я, а с новгородцами за данью ходил. Но, впрочем, боярских даньщиков иногда трудно отличить от разбойной шайки.
— Что же ты не отстал от них, отче? — спросил Несда.
— Хотел их Христом усмирять. Да сам, на них глядя, будто язычник сделался. Был у меня некогда свой храм и приход, паства была. Со временем разбежалась вся.
— Как так?
— С покаяльниками я суров был не по разуму. За самое легкое прегрешение налагал епитимьи и на проповедях громы метал. А ведь сказано: не в громе Господь и не в стихиях, а в тихом веянии. Но я понял это намного позднее, когда постарел и поумнел. А тогда, растеряв паству, потерял и место. С тех пор я ищу себе применение и хлеб насущный. Сперва зарабатывал площадным писцом, составлял письма на бересте для неученых. Потом трудился в книжне князя Владимира Ярославича, переписывал книги с одной славянской азбуки на другую. Сиречь с древней глаголицы на нынешнюю кирилловицу.
— Отчего же не остался в книжне, отче? — взволнованно спросил Несда. — Там тишина и покой, и книжная премудрость…
— Ишь ты. — Поп Тарасий поглядел на отрока с добрым интересом. — Книжная премудрость… Да разве ее я искал? Не покоя и тишины мне хотелось, а чтобы под ногами пропасти разверзались и оттуда нужно было б кого-нибудь за волосы вытягивать. Из житейского моря-окияна хотелось мудрость черпать, а не из книг. Души спасать, а не глядеть на них сквозь письмена.
— Много спас-то, Тарасий? — с большим сомнением спросил Душило.
— Твоя правда, — признал поп с горьким вздохом, — никого не спас и себя погубил.
— Я буду за тебя молиться, отче! — пообещал Несда.
Поп Тарасий наклонился и поцеловал его в лоб.
— Молись, чистая душа.
Так и доехали с обозом до самого Киева. На всю дорогу ушло четыре седмицы — конец зимы и начало весны, до половины Великого поста. В стольном граде в это время славили Дажьбога, замкнувшего зиму, отомкнувшего лето. Ряженые ходили с песнями по дворам, собирали угощение для солнечного божества, чтобы сила его быстрее прибывала и земля поскорее разнежилась в его крепких жарких объятьях. За городом, на Крещатицкой долине у Днепра и по холмам возле рек жгли костры. Прыгали над пламенем — кто парами, кто в одиночку. Пар было больше — за осень-зиму успели сыграть немало свадеб. Одиночек же срамили за то, что не сумели вовремя завести себе пару и не могли теперь своим любовным жаром помочь солнцу прогнать с земли холод.
