Воеводы радостно переглянулись.
Однако первыми более всех подивились греки. Они думали, что толмач чего-то напутал, – им, торговым людям, привыкшим считать каждую мелкую монету, была просто непонятна подобная расточительность. Паволоки на паруса? Дорогую ткань, которую можно выгодно продать там, в полуночных краях, и обогатиться, просто так пустить на паруса? Когда наконец хозяева парусных мастерских уразумели, что толмач ничего не перепутал и вовсе не пьян, то стали опасаться непонятных и безрассудных россов ещё более.
– Эге, подумаешь, паволочатые паруса, а мы крапивенные пошьём, узорчатые да лёгкие! – азартно воскликнул словенский воевода.
И новгородцы тоже понесли свою материю парусным мастерам. И в самом деле, паруса их были тонки да цветисты, что луг заливной в начале лета. Ко всему, эти странные завоеватели ещё и щедро заплатили мастерам из только что полученной дани! Последнее поразило практичных византийцев не менее, чем сами паруса из дорогих тканей.
Поглядеть на невиданное зрелище собралась тьма народу.
Наверное, никогда, ни до, ни после, так не провожали варваров горожане. Мало того что град и флот оставались целы, да под конец уходящие грозные и непонятные грекам россы ещё и подарили невиданное зрелище: многие сотни судов под яркими цветными парусами превратили изумрудную воду Босфора, Золотого Рога и Пропонтиды в огромный великолепный цветник.
Потрясение жителей было столь сильным и глубоким, что со временем события тех дней стали передаваться из поколения в поколение, как некая легенда. Ещё много лет спустя можно было услышать в разговоре местного торгового люда: «Это было через три года после того, как россы шили паруса из шёлка». А в рассказываемых детям сказках герои непременно надевали на мачты своих волшебных кораблей цветные паруса из самых дорогих паволок.
Однако недолго красовались те пёстрые да узорчатые паруса на лодьях словенских, когда суда вышли в Русское море. Как только с захода подули резкие и сильные стрибожьи ветра, стали разрываться тонкие ветрила один за другим. Пришлось обескураженным словенам под весёлые насмешки остальных воев снова ладить на мачты свои грубые да прочные, злыми северными ветрами испытанные, конопляные и льняные паруса.
– Воевода, – обратился к хмурому словену Скоморох, пряча улыбку, – а кто тебе рёк, что сии полотна крапивенные?
– Так ведь видно же, какие они тонкие да мягкие, понятно, что крапивенные, – отвечал непривычно растерянный воевода Гудим.
– Так греки тебе не говорили о том, это ты сам решил? – мягко «дожал» собеседника Скоморох.
– Не говорили, так и что с того? – не понял воевода.
– А то, что крапивную ткань никто на Востоке не станет делать, больно хлопотно, – пояснил опытный изведыватель. – У них тонкие ткани проще и быстрее выделывать из растущей там древесной шерсти – бавовны, хотя по прочности сие волокно ни в какое сравнение с шёлком, коноплёй, льном и той же крапивой не идёт, зато тонкое да мягкое и красится добре.
– Да, похоже, обмишулился я, братья, – с глубокой досадой почесал голову воевода словен, – откуда ж знать-то было?
Снова качает зелёная волна родного Русского моря лодью князя Ольга, теперь несёт она её, как и другие лодьи киян, обратно к Непре. Снова мысли-раздумья под плеск волны о носовой брус сами собой охватывают разум и чувства.
Ощущение победы и вместе с тем ответственности – всё это поднимало и заставляло двигаться в душе, сознании и даже в теле новые образы, новые мысли и новые ощущения. Они вздымались из ниоткуда, сплетались, рождали новые, проясняли вдруг то, что было туманным и неведомым, и тут же открывали новые дали, возбуждали новые вопросы. Ольг с детства более всего любил это состояние, и сейчас с невероятным удовольствием отдался сложному его плетению, и в сей раз как никогда понимал свою возлюбленную кружевницу, которая где-то вдали стучит своими коклюшками чудную мелодию, выплетая созвучные узоры мыслей и чувств.
«Вот волхвы наши, Велесдар и Могун. Здесь, в мире явском, они просто шли с дружиной, рассказывали, что и как устроено, помогали в трудную минуту. Но это только внешнее, что видит глаз и слышит ухо, а о том, какую борьбу вели они, взаимодействуя постоянно с мирами иными, то от глаз людских сокрыто. И потому проявление сего сокрытого люди чудом считают, как те же греки появление наше. Не только корабли их испугали, но и сила незримая, кою они святому Димитрию приписали. А что сила та незримая, но ощущаемая, шла перед дружиной и подчиняла себе и воды, и ветры, и людей, то каждый из воинов прочувствовал – и наших, и греческих».
Глава 12
После победы
Уже скоро и Киев. Ольг предвкушал, как обрадуются победе кияне: купцы новым и твёрдым правилам в торговле с греками, волхвы тому, что коварная Визанщина, что хотела своей чужинской верой сломать устои Руси, сама оказалась поверженной. А более всего, конечно, жёны, дети и родичи тех воинов, которые возвращаются живыми и здравыми из опасного похода да везут щедрые подарки заморские. Не все, конечно, возвратятся живыми, – в нутре лодий в греческих кувшинах плывёт домой скорбный прах погибших в чужой земле. Да не бывает победы без жертв, и то рады были кияне да их союзники-толковины, что всё обошлось малой кровью. То на одной, то на другой лодье возникали песни, будто загорались невидимые огни, согревающие души счастливых победителей, нет-нет да взрывалась тишина водной глади дружным хохотом, когда вспоминали что-то потешное. В каждой лодье всегда находился свой скоморох, которому запросто было любое слово или чьё-то неловкое движение обратить в весёлую шутку. Вот и киевские берега с высокими холмами и строениями на них. Лодьи растеклись по широкой реке, будто кто-то с самых небес вытряхнул на Непру шелуху от огромных орехов, снабдив их листочками-парусами. Одна из лодий, с изображением утицы на носу и на парусе, стала нагонять княжескую, это была лодья северянского воеводы Негоды.
– Попридержи судно, – молвил Ольг своему старшему лодейщику.
Суда сравнялись.
– Княже, – обратился, приложив десницу к широкой груди, суровый Негода, – дозволь нам в Киев не заходить, мы подналяжем на вёсла, чтоб скорее в Чернигове быть, скоро одесную наша Десна в Непру вольётся, мы прямиком домой пойдём.
– Хотел вас, братцы, в гости пригласить, да ведаю, как в дальних краях по домам родным да лесам соскучились. Привет князю Жлуду, крепкому старому дубу, здравия ему и согласия в княжестве, здравия и тебе, воевода!
– Дреговичи и радимичи тоже без захода в Киев хотят идти, – доложил северянский воевода.
– Добро, они своё дело сделали, а по дани мы с князьями решим позже! – согласился Ольг, понимая, что чувствуют воины у порога своих земель.
Белохорваты, дулебы и тиверцы ранее других повернули в свои земли. Остались только киевляне с древлянами да новгородцы с кривичами, чудью и мерей.
Как прознали кияне о приближении своих воинов, неведомо, но по обоим берегам Непры, Почайны, Глубочицы и Лыбеди народу было премножество. Радостные крики и возгласы хором и порознь звучали с обоих берегов, не говоря уже о главной пристани в Почайне.
Остававшиеся в Киеве охоронцы Руяра и вспомогательные полки точно исполнили порядок встречи князя и его воевод, которому обучил их начальник теремной стражи ещё задолго до похода на Царьград. В начищенных до блеска доспехах выстроились они у въезда в детинец. Сам богатырь, восседая на крепком коне, строго глядел на своих подчинённых, проезжая чуть сзади и левее князя. Ольг ехал на белом жеребце, могучая стать и седые, выбивающиеся из-под шелома власы князя впечатляли не менее чем стать Руянца. По незаметному для других, но понятному охоронцам знаку Руяра, воины трижды прокричали, а точнее, прорыкали приветствие Ольгу:
– Слава! Слава! Слава!
А потом отдельно воеводам Фарлафу и Олегу, и отличившимся темникам, и князю Игорю, который оставался блюсти мир и покой княжества. Всё было торжественно и радостно.
