Однако когда Ольг оказался внутри терема, неясное беспокойство коснулось его чуткого сердца. За праздничной трапезой все радостно улыбались, но возникшее мимолётом ощущение не исчезало. Князь занял привычное место во главе стола, рядом слева сидел Игорь с молодой женой Ольгой-Прекрасой, обычно сидевшая подле Ефанда переместилась далее, а её место, по приглашению Игоря, занял воевода Олег.
– Правду рекут, что вам даже не пришлось град приступом брать? – спросила Ольга, бросив быстрый взгляд на воеводу.
– Не пришлось, – ответил Олег-младший, опуская очи на чашу с душистым мёдом, вроде как собираясь с ответом. – Град Византий хоть и велик весьма, да живёт с колёс, вернее, с лодий, хотя в граде запасы само собой имеются, но страх их обуял великий.
– Особенно, – добавил Ольг к немногословному пояснению сына, – когда мы свои лодьи на колёса поставили и, как на волоках обычно делаем, по суше двинулись к их Суду, который они цепью заперли и надеялись отсидеться. А в Суде весь их флот военный и купеческий.
– Скажи, братец, а верно, что ромеи хотели тебя отравить? – В голосе Ефанды звучала тревога.
– Хотели, да боги наши уберегли.
– Это же не по-воински, так подло деять, при этом улыбаясь и красно славословя, вместо того чтобы в честной битве решить, кто сильнее! – воскликнул возмущённый Игорь. – За то рубить их безо всякой пощады надлежит!
– Они торговцы вперворядь, на том и держится Империя Ромейская, потому мыслят и поступают как торгаши, а у торгашей обмануть да с угодливой улыбкой и лестью залежалый товар всучить – первое дело, – отвечал племяннику Ольг. Ему даже показалось, что горячность и некая возбуждённость племянника исходят не только от коварства греков. – Мы с Руяром тоже вначале, как ты, думали, да Велесдар нас вовремя с небес на землю опустил. Тогда и вспомнили мы, где слабое место у торгашей. По нему и ударили.
– А коли бы не вспомнили? – снова спросила Ольга.
– Тогда бы много народу полегло, очень много, – задумчиво молвил Олег-младший, вспоминая тройные стены Царьграда, против которых стояли его конники.
– Связь с богами у нас крепка, мы их слышим и они нас, и пока сия связь есть, никто нас не одолеет, за то и сдвинем чары, пока боги с нами, то и победа тоже! – Ольг встал во весь свой богатырский рост и воздел серебряный сосуд с хмельным душистым мёдом. – За светлых богов наших, дарующих нам победы!!
За ним встали все и дружно сдвинули золотые, серебряные, а то и медные чары. От внимательного взгляда князя не ускользнуло, что чары Ольги и Ефанды так и не встретились друг с другом, хотя с другими звонко столкнулись.
Ольг исподволь приглядывался к домашним, замечая нечаянно обронённые слова или сказанные в запале. Ему не понадобилось спрашивать ни теремных девиц, ни охоронцев, понукая докладывать на других. Кто-кто, а старый изведыватель знал – всё, что люди пытаются скрыть, всегда само наружу выходит.
Уже на другой день после возвращения из похода к Ольгу подошёл сын.
– Знаешь, отец, я не хотел сказывать, но ты Младшему помочь должен, он мне рассказал, что меж Ольгой и тёткой Ефандой разладилось как-то в последнее время.
– Так у них и с самого начала не шибко ладилось, – невесело заметил Ольг.
– Ну да, а сейчас Игорь жалуется на мать, что она за мелочи сердится на Ольгу, а та, в свою очередь, по натуре гордой не слишком покорна свекрови… Игорь-то меж двух огней оказался.
– Я уже успел сие заметить, – с горечью отвечал сыну Ольг.
– Отец, может, поговоришь с ними обеими, Ольгой и тёткой Ефандой?
– Подумать надобно, – молвил князь, глядя перед собой. – Жёны – народ непростой, тут с плеча махать только горше делать, одного разума мало, надобно ещё и сердцем чуять, так что не торопись.
Зайдя к сестре, Ольг молча уселся напротив неё в кресло с конскими головами, вырезанными в виде подлокотников.
– Что случилось, братец, озабочен чем-то? – осведомилась Ефанда, бросив на него короткий взгляд, на мгновение оторвавшись от вышивания.
– Наверное, без помощи твоей, сестрица, не обойтись, – всё так же задумчиво молвил Ольг. – Весть мне с новгородскими купцами передали, что плоха мать наша, да не могу я сейчас поехать, с данью греческой разобраться надо, да и тут дел накопилось. Может, тебе к матери наведаться, по-женски помочь. С тебя толку больше будет, чем с меня.
Ефанда ещё раз взглянула на брата уже долгим, несколько угасшим взором.
– Хорошо, Ольг, я поеду, – неожиданно покорно согласилась она, – в самом деле, негоже мать одну оставлять, лет-то ей уж немало, а нанятые помощники – они и есть нанятые, не родные ведь. Поеду, не заботься об этом, вот соберусь и отправлюсь с ближайшим караваном купеческим.
– Зачем же с купеческим, не все новгородские лодьи ещё ушли, я как раз кое-какие распоряжения передать должен вместе с частью от добычи греческой, специальной лодьей с охороной надёжной и поедешь, – ответил явно обрадованный быстрым согласием сестры Ольг.
Когда, ещё немного поговорив, брат ушёл, торопясь по делам княжеским, Ефанда, вздохнув, промолвила сама себе негромко:
– Мало Ольгу дел с Русью, так ещё и наша с Ольгой свара на его плечи. Прав братец, поеду я, всё ж ему легче будет. Да обидно ведь, четыре года живут, а детей нет. Предлагала поглядеть её да полечить, если надобно, да вишь, какая гордая невестушка, не желает или не доверяет мне. Да и в теремных делах верх хочет взять, чтоб всё по её нраву было – то не такую снедь приготовили, то не так подали. Игорь никогда ранее о таких вещах не заботился, и откуда в ней, простой девице, сии ухватки берутся. Вроде и не грубит, да на замечания всегда свои словеса находит. А уступить ей – и вовсе на голову сядет, вот и искрим между собой, как два кремня. Может, и я в чём-то виновата, привыкла опекать двух родных людей, а теперь у сына жена есть, а у брата кружевница сия северянская, небось завтра же к ней полетит на крыльях, столько не виделись… Ладно, уеду пока, пусть богини Бригид и Макошь управят всё как надобно, – опять горько вздохнула Ефанда, смахивая невольную слезу.
Верно предчувствовала Ефанда: едва проводил её Ольг на северную их родину, как сам засобирался, только не на север, а к северянам. К ненаглядной своей Снежане, что волхвует по ночам над быстрыми коклюшками и плетет тонкие кружева не то плата очередного, не то самой жизни. Своей ли, чужой или, может, жизни вообще, со странами и народами, с горестями и радостями, с бесконечными никому не нужными войнами, с любовью неземной или, вернее, земной и небесной одновременно, которая ставит человека рядом с богами. Решать все вопросы он будет потом, после того как у реки Десны, в безымянной веси встретится со своей ненаглядной волшебницей. Всю дорогу Ольг представлял, как перешагнёт порог её крохотного теремка, дышащего покоем, светом и любовью. Как обрадует ненаглядную Снежану, что вопреки страхам её он жив и здрав и вернулся из дальнего похода с победой да с дарами диковинными для неё, ненаглядной и единственной!
После той встречи, когда он признался любимой, что не боярин, а князь, когда они стали близки душой и телом, и поведала ему Снежана про гусиную верность, с тех пор всякий раз, когда шёл в полюдье, а иногда и помимо того, выкраивал время и встречался обретший счастие Ольг с любимой женщиной в её уютном светлом теремке. Сей особенный теремок Снежана возвела, получив его щедрый расчёт за плат для сестры. Убрали добрые мастера северянские крышу с дома-землянки, накатали бревенчатый потолок, надстроили второй ярус, чистый, с берёзовой отделкой внутри, без чёрной печи да со слюдяными и волоковыми окнами, чтоб от весны до осени было там светло и вольный воздух гулял. А печной мастер слепил да обжёг в своей мастерской, где обжигал горшки и крынки, округлые гончарные кольца с воротничком, которые уложил друг на друга, перемазывая глиной, и вывел от печи через верхний ярус аж на крышу новой горницы.
Сколько чудных ночей да задушевных разговоров, когда чувство времени и местопребывания таяло, как снежинка на горячей длани, даровала им сия светлая горница с широким резным берёзовым ложем и столом из липы! Всё злое и печальное – кровь сражений и утрата верных людей, ненависть врагов и княжеские заботы – всё оставалось за стенами этого волшебного крохотного – в одну светлицу – теремка.
