Лето хоть и катилось уже к своему завершению, но травы ещё были зелены, цветы на лугах радостно кивали под дланью лёгкого ветерка и подставляли венчики щедрому солнцу.
Вот и теремок с коричневой, как крынка для молока, горловиной печи, выведенной на крышу. На протянутой верви висят стираные женские одеяния, верный признак того, что хозяйка дома или совсем недалече. Радостный князь спешился, прихватив для начала небольшой ларец с заморскими украшениями. Взлетев на небольшое крылечко, он не успел взяться за резную дверную ручку, как дверь отворилась и из неё вышла… незнакомая молодая жена. Очи её сияли, она что-то рекла тому, кто находился внутри горницы, весёлым, даже радостно-игривым голосом. Увидев пред собой могучего воина в добротной одежде, дева осеклась и растерянно воззрилась на него. Ольг растерялся не менее молодицы и некоторое время молчал, соображая, кто бы это мог быть.
– Ты, верно, девица, дочь Снежаны? – спросил он наконец.
– Нет, я не её дочь. Хозяйка уехала, – напирая на «о», как говорят вятичи, ответила девица, перестав улыбаться, а вслед за ней из двери вышел ладный юноша.
– Куда же она уехала? И надолго ли? – совершенно потерявшись от нежданного поворота дела, спросил воин.
– Она того не сказывала, но предупредила, что коли приедет боярин Вольг, то передать ему… я сейчас… – Девица сокрылась в горнице, а когда выпорхнула пташкой на крылечко, то передала «боярину», вконец оглушённому неожиданным холодом и пустотой, возникшей в душе, небольшой свёрток.
– Да что мы на крылечке-то топчемся? – опомнился молодец. – В дом пошли, негоже гостей на пороге держать.
На непослушных ногах вошёл Ольг в дорогую ему светёлку. Тяжко опустился на знакомую светлую лаву, застеленную рядном, поставил ларец на резной липовый стол. Рассказ молодых, которые говорили, одинаково «окая», иногда перебивая один другого, он слушал как-то отстранённо, в голове немного шумело.
– Мы сюда попали ночью, хозяйка сидела тут и плела свои кружева. Мы со Светобором убежали из своего селения, оттого что нам пожениться не разрешили. Меня отец хотел за богатого хазарина выдать, а я на него и смотреть не могла! – горячась, рассказывала девица.
– Понял я, что по добру не выйдет, мои родичи тоже супротив были, потому что хазарина боялись, короче, сбежали мы на лошадях, – заговорил юноша со светло-русыми вьющимися волосами, которого девица назвала Светобором. – Этой весной, вскоре после Масленицы. Коней потом на лодку и припасы поменяли и по Десне долго плыли. Потом дождь с ветром начался, шкуру, которой мы накрывались, унесло, пришлось пристать к берегу.
– Идём уже сами не ведаем куда, с пути сбились, застыли крепко, одно в уме, лишь бы до жилья какого добраться, – перебила суженого девица. – А тут глядим – теремок, будто в сказке, и огонёк в окне виднеется. Постелила нам хозяйка на печи своей чудной, потому как после выпечки хлеба печь ещё тёплая была…
Ольг слушал молодых, а сам зрел тот день, когда он заплутал с воинами своими, и как впервые увидел Снежану, даже забыв спросить, как её зовут…
– Рассказали мы ей всё как есть, а она вдруг заплакала, – продолжил рассказ Светобор, – и глядит так, будто боится за нас или что-то своё вспоминает.
– Она нас после, как обсохли и отоспались, у себя оставила и одежду дала, – подхватила девица. – Помогали мы ей, а она нас отчего-то иногда Гордеем и Белокрылицей называла. Прожили мы у неё весну, а в начале лета вдруг она говорит, что уезжает, а сей теремок оставляет нам со всем скарбом.
– Перед ликом Макоши и соседями слово взяла с нас крепкое, что будем мы любить друг дружку всю жизнь и никогда ничего худого не скажем и не сделаем. Выходит, повенчала нас, – восторженно глянул на суженую юноша. – А сама собрала подушки да приспособы разные для вязания кружев и уехала.
– Прялку свою мне оставила, – добавила девица, – ну и всё для подготовки пряжи: все мялки, трепалки, мыкалки. Она умела прясть из всего – из кипрея, репейника, лопухов, лебеды, крапивы, не говоря ужё про лён, меня тоже многому научила…
– Может, соседям сказала, куда едет? – немного придя в себя и превозмогая душевную боль, спросил, тяжко вздохнув, Ольг.
– Того не ведаем, это у них спросить надобно, – ответили молодые, переглянувшись и дружно пожав плечами.
Ольг развернул знакомый кусок грубого полотна, окрашенного мареной, и узрел кружевной плат.
Первое, что обозначилось в сложном переплетении узоров, были гусь с гусыней и гнездо с яйцами. Печальные очи князя скользнули по молодым хозяевам теремка, девица гибким станом устремилась к полкам с глиняными кружками, чтобы напоить гостя, и чрево её обозначилось округлостью. «Добро, знать не пустоцвет девица», – мелькнула теплотой в сознании то ли его мысль, то ли Снежаны. «Плетение дело долгое, мало ли какие мысли за то время в голову приходят, может, что-то и запуталось в кружеве, с нитью Макоши переплетясь…» – всплыли слова, обронённые при их второй встрече. Ольг ещё поглядел на кружевное послание, а потом прошептал:
– Нет, соседи тоже ничего не ведают, спрашивать их нет надобности. – Он бережно завернул последнюю весточку от Снежаны, спрятал её на груди и тяжело встал.
– Боярин, а ларь-то забыл, – окликнула его звонким голосом девица, когда он дошёл до двери.
– Нет, дочка, не забыл, это подарок, который мы со Снежаной вашей Любви посвящаем, Гордей и Белокрылица, – едва заметно, грустно усмехнулся «боярин». – Живите, как вам хозяйка повелела, и знайте, она вас не оставила. Сейчас мои охоронцы ещё поднесут вам кое-что. – Сойдя с крылечка, он обернулся на основательного молодца и прильнувшую к нему сияющую молодицу: – Любви вам, Светобор и Повилика, – молвил нежданный гость и направился к своим охоронцам, что дожидались его на луговине. – Отнесите в дом остальное, – тусклым голосом велел он Руяру.
Сотник сделал знак, и молодой воин, молча взяв приготовленные свёртки с цветными паволоками, понёс их к теремку.
– Откуда сему боярину ведомо, что меня Повиликой зовут? – удивлённо молвила девица, ещё теснее прильнув к мужу. Тот только пожал плечами.
– Непростой сей боярин, любая, и тётка Снежана непростая, вот и всё, что я разумею, – наконец ответил Светобор.
Когда охоронец вернулся, князь взглянул на последнее пристанище своей любви, на соседние стоящие дальше дома и полуземлянки, что-то хотел сказать, но потом раздумал.
– Я у соседей поспрашивал, они не ведают, куда уехала кружевница, – негромко молвил Руяр, – при всех только объявила, что оставляет молодым свой дом, и приказала им жить в любви, всё!
– Тогда поехали к князю Черниговскому, – молвил Ольг, без привычной лёгкости садясь на коня.
Невесомый плат на своей груди он ощущал всю дорогу, и узоры его ли, или свои, всё время проходили перед очами. Он спрашивал про себя любимую, отчего она так нежданно исчезла из его жизни, чем он её обидел? И ответ появлялся перед ним в виде сложного плетения, и вместе с узором слышал он и голос Снежаны, и даже порой звонкий перелив её коклюшек.
– Мы с мужем и детками когда-то заложили гнездо Лада доброго, а с тобой, мой Лебедь белый, мы гнездо Любви истинной свили. Да столь уютное, что Мокоша и привела в него тех, кто должен в нём обитать и деток пестовать, а они потом сию любовь другим понесут, и так долго будет крепиться мир нашей любовью, коей на всех хватит.
– То доброе дело, не спорю, да как же мы с тобой, отчего для счастья других мы разлучаться должны, родная?!
– Может, наше дело гнёзда те вить, чтоб было, где любви поселиться и птенцов вывести. Сама-то я уже в роженицы не гожусь, летами вышла, а вот другим такую возможность даровать могу.
– Так ведь вместе мы гнездо любви свили, а теперь врозь?
– Как знать, может, придёт время, и Макошь опять узелки свяжет. Только ты сейчас более важным занят – вон какое великое плетёшь гнездо, в котором новая Русь рождается, разве того мало?
– Да что ж это, с юности меня жёны учат, будто неразумного, прежде сестра, теперь ты…
