– Не восемьдесят, а семьдесят восемь! – возмутился воевода. – Шестьдесят гривен долгу и восемнадцать рост на долг!
– Именно так, – невозмутимо закивал головой рахдонит. – Но это если бы ты вернул долг в Итиле или, ладно мы свои люди, – при этих словах Мойша положил руку на сердце и закатил вверх свои большие карие с красными прожилками на белках очи, как будто призывал в свидетели самого Яхве, – здесь, в Киеве, но только сразу по приходу. Однако мы с тобой говорим, когда уже наступила осень. Время ведь скачет на быстром коне, а я до сего дня не имею от тебя полной оплаты, потому и набежало не восемнадцать, а двадцать гривен росту. Две гривны, – стоит ли, воевода, из-за этого ссориться своим людям?
– Мы не успели рассчитаться с тобой в Итиле, потому что началась рубка, но полонников ты получил, причём лучших! – потихоньку свирепея, прошептал, едва сдерживая себя, нурман. – Да и сам ты только сейчас объявился в Киеве, как я мог раньше с тобой рассчитаться?
– Конечно, уважаемый Фарлаф, я учитываю всё это и только потому беру всего две гривны, а не пять, как на самом деле набежало к сегодняшнему дню, только две из пяти, воевода! А рабы были так себе, никакого товарного вида, знаешь, какие мне пришлось потратить деньги, чтобы их откормить, а потом трое вообще умерли, причинив мне такой убыток…
– Какой убыток, ты же за них мне не платил, ты получил рабов за мой долг, лучших рабов, разве я виноват, что ты, старый скаредник, их не кормил и не лечил? – уже едва сдерживая себя, прорычал воевода.
Мойша испуганно заморгал, и дрожь от накатившего страха всё заметнее охватывала его рыхлое тело. Но страх потерять хоть самую малую часть из барыша была сильнее. Она была, пожалуй, даже посильнее страха смерти. Подобно лягушке, что холодеет от ужаса перед взглядом удава, пищит, но, тем не менее, сама движется ему в страшную пасть, так и настоящий рахдонит, рискуя умереть от разбойников, пыльных бурь или морских волн, жажды и голода, всё равно стремится туда, где можно заработать. – В ловушке, в которую ты и твои сотоварищи жидовины вовлекли нас, погиб мой сын, мой единственный сын Айк, понимаешь, проклятый ты торгаш?! – взревел взбешённый воевода, сгрёб купца сильными руками за отвороты халата и так встряхнул, что чело и ланиты несчастного побледнели, а выпученные очи, кажется, начали вылезать из глазниц. – Из-за вашей жадности и хитрости погиб мой сын, погибли многие из лучших воинов, кто их вернёт, какова цена их жизней? – рычал нурман и опять так встряхнул купца, что у того душа сжалась в комочек и ушла в самые пятки, опасаясь вовсе покинуть тело.
– Я… я не виноват в гибели твоего сына… и твоих сотоварищей, – вдруг ставшим непослушным языком лепетал перепуганный насмерть купец, – я сам пострадал, ранен в ногу… воевода, давай, мы поговорим потом… попозже… не убивай меня! – чуть слышно сипел жидовин от страха и стеснённого дыхания.
– Благодари своих богов, что ты не воин! – воскликнул Фарлаф, в гневе отшвырнул от себя рахдонита и, взбежав по склону, быстрым шагом двинулся к воротам Ратного стана. Здесь он подрагивающими от волнения руками отвязал своего жеребца и, не оглядываясь, поскакал прочь.
Воевода был уже далеко и давно стихли звуки копыт его коня, когда из-под жухлых кустов показалась непокрытая голова боязливо оглядывающегося по сторонам Мойши Киевского. Одежда его была в сухой траве и прочно прицепившихся к бархату и парче колючих шариках репейника, острых семенах череды и прочих сорняков. Удостоверившись, что грозного воеводы нет поблизости, рахдонит по привычке хотел отереть потную лысину рукавом кафтана, но колючий репейник, вцепившийся в рукав, больно царапнул темя. Молодые воины, глянув на купца, столь быстро преобразившегося из важного и надменного в жалкого, да ещё и обвалянного в репейнике, невольно прыснули от смеха. Мальчишки, которые почти всегда непрестанно околачивались подле Ратного стана и стремились улучить миг, когда дежурный воин чем-то отвлечётся, чтобы оказаться за заветными воротами, отделяющими скучную детскую жизнь от настоящей воинской, и вовсе стали показывать на Мойшу пальцами и дразниться. Рахдонит вначале недовольно заворчал на них и стал грозить тростью, которой он обычно отгонял собак, а потом пообещал монету тому, кто найдёт его зелёную шапочку среди колючек и камней. Когда мелкая медная монетка перекочевала из руки купца одному из мальчишек, то вторая досталась им всем за то, что они быстро, как стайка воробьёв, окружив купца, обобрали с дорогого одеяния все колючки и клочья сухой травы. После этого, ворча что-то на арамейском и слегка прихрамывая, Мойша направился прочь от Ратного стана.
Это была не последняя его встреча с воеводой варяжской дружины Фарлафом. Купец не оставил в покое грозного воина, пока не истребовал с него всё, что было положено, а может и больше, хотя несколько раз его душа едва не рассталась с телом, терпя от нурмана тычки и рукоприкладства. Однако, поскольку в результате всех встреч с воеводой Мойша оставался жив, то своего он таки добился. Дошло у них и до княжеского суда, где рахдонит предъявил писаный договор и тем решил спор в свою пользу, после чего исчез, куда, неведомо, а воевода навек зарёкся иметь дело с жидовинскими купцами.
Глава третья
Свара
Лето 6422 (914), Киев
В этот день весеннее солнце было уже не просто сияющим, но по-настоящему ярым. Зимороду хотелось выйти на теремной двор и впитывать хмельное тепло, подставив лик лучам набирающего силу Хорса. Однако вместо этого стременной всё с большей тревогой прислушивался к приглушённым, однако достаточно слышным в его небольшой комнатушке громким возгласам и даже крикам из княжеской горницы. Опять у князя с княгиней свара! А тут ещё эта боль в ноге, тянет от самой поясницы до ступни, пока терпеть можно, но надобно будет сходить к матери-Ефанде. После того случая, когда он зимой упал вместе с конём в овраге и повредил хребет, и мать князя спасла его от недвижности, приходится раз, а то и два в лето снова идти к ней за помощью. Мать-Ефанда поворожит над спиной, поставит позвонки на место, и он опять, как ни в чём не бывало, может лихо взлетать в седло и борзо подавать в нужный момент коня князю или, перехватив на лету поводья княжеского скакуна, уводить его в стойло на попечение конюшенных. И в поход на море Хвалисское князь не взял его из-за хребта…
Крики над головой ярусом выше стали ещё громче. Наконец, послышались быстрые дробные шаги вниз по лестнице, мимо его, Зиморода, крохотной светёлки, а потом сильный хлопок дверей, – одной, второй. После этого наступила тишина. Значит, княгиня в сердцах ушла из терема.
Через некоторое время послышались тяжёлые шаги Игоря. Зимород вышел из своей светёлки, чтобы, как положено, сопровождать князя, который был весьма рассержен и ещё не отошёл от свары с женой.
– Куда княгиня подалась? – сердито осведомился князь у начальника теремной охороны, который предусмотрительно появился на крыльце.
– Она коня подать приказала и с гриднем Янкой поехала в Ратный стан, кажись…
– В Ратный стан, говоришь? – ещё более мрачнея, молвил и без того рассерженный князь. А потом, ударив крепким кулаком по резным перилам крыльца, более зарычал, нежели крикнул:
– Коня! Убью, обоих убью!
Зимород стрелою метнулся к конюшне, мигом выведя оттуда крепкого вороного Уголька для князя и своего буланого Хазарку. Князь прямо с крыльца вихрем влетел в седло, а стременной, взявшись за луку, вдруг дёрнулся, схватившись за поясницу, лик его искривила боль.
– Что, опять? – воскликнул Игорь.
– Прострелило, княже, – простонал стременной.
– Оставайся, к матери Ефанде иди! – повелел Игорь Зимороду, – а вы двое со мной! – бросил он охоронцам и так натянул повод своего вороного, что тот заплясал на месте, изогнув сильную шею. Трое всадников выскочили из ворот теремного двора, а Зимород, держась за поясницу, направился к крыльцу.
– Не надо, я сам потихоньку, – махнул юноша начальнику теремной стражи, который хотел помочь. Однако едва за стременным закрылась дверь, как он выпрямился и почти бегом пустился к горнице матери-Ефанды. Уж кто-кто, а Зимород более кого другого ведал об отношениях княгини и воеводы Олега, да молчал о том крепко. Сейчас, услышав гневные крики Игоря, сообразительный стременной понял, что надобно срочно упредить мать князя, иначе быть большой беде.
