— За все эти годы ты не догадался, что не я служу тебе, а ты мне. Ты мой раб, а я твой хозяин.
— Что ты несешь, существо. Ты только тень того, кто...
Митрофан пытался увидеть себя, но отчего-то не мог. Он был лишь голосом и мыслью, ничем больше. Почему же Равк сказал, что он не умер?
— Ты не умер. Ты будешь жить, пока я этого хочу.
Нестерпимый свет стал меркнуть. Его сменила совершенная тьма, которая, как вихревая воронка, повлекла куда-то душу Митрофана.
И сразу появилась боль. Она была повсюду, словно в теле не осталось ни единой целой кости. Он открыл глаза.
Норвежане не добили его, но оставили подыхать на берегу. Сняли с него сеть и уплыли на своих ёлах. Подступала стылая темная ночь. Рыжее солнце проседало за край земли под грузом навалившихся сизо-красных облаков. Рокотало море.
Митрофан пошевелился. Смог поднять руку и ощупать голову. Волосы и лицо были в запекшейся крови.
— Убедился?
Перед ним снова встала фигура в епанче с колпаком, заслонившая солнце.
— Отпусти меня, Равк, — пробормотал он. — Не приходи больше. Я выброшу гривну в море, если не заберешь ее.
— Ты уже пытался выбросить ее. — Клювоносый издал свой рассыпчатый, точно козий помет, смех. — Ты слаб, как все люди. Чтобы быть сильным, тебе нужен я. А ты хочешь сбежать от меня, предать.
— Я отказался от прежнего. Мне стало ненавистно лить кровь. И больше не нужна твоя сила, Равк. Я не вернусь...
— Не нужна? Ты, воин и князь духа, будешь терпеть побои от смердов-рыбарей? Не верю. Я буду присылать их сюда, чтобы они опять убивали тебя — не до смерти, а вот так. Пока ты не одумаешься и не позовешь меня вновь.
Лежавший с закрытыми глазами Митрофан снова почувствовал разбитым лицом тепло последних лучей солнца. Клювоносый ушел, впервые за много лет оставив после себя поганое, давно забытое чувство страха и липкой мерзости.
Митрофан перевалился на грудь. Охнул, переждал резкую боль и пополз, как ящерица, медленно передвигая поочередно ноги и руки, к Валитовой скале. Его мутило, в голове будто носился вспугнутый табун лопских оленей. Каждое движение резало как ножом в ребрах. Встать на ноги даже не пытался.
На пути ему попался тонкий ручеек, исчезавший в камнях. Когда смыл с головы корку крови и немного отдохнул, землю и море уже накрыло темным клобуком ночи.
Он полз до рассвета. В лохмотья стирал камнями кожу на ладонях, падал с узкой тропы, взбирающейся на скалу. Терял сознание. Кричала и выла, как волк зимой, поломанная плоть. Одежда превратилась в рванину.
И все же дополз. С первым вырвавшимся из-за моря заревым снопом света он утвердил на камнях икону, изрезанную с изнанки письменами. И стал исполнять завещание умершего монаха.
Часть третья
Лопская сторона
Лето 1526-е
1
Огарок свечи в глиняной плошке оплывал жирными потеками воска.
— А какая земля за Обским устьем лежит, того поморы ваши не ведают, — сказывал тюремный сиделец Васюк Палицын. — Незнаемая та земля. Глазами людскими не виданная, умом лишь зримая. Ежели плыть вдоль нее на ваших кочах и берег близь держать по правую сторону... долго-долго плыть, до самого краю... А за краем в иную сторону повернуть, на полудень. Так и окажешься в Китайском царстве, в городе Канбалыке. Стоит тот город на озере Катай, из глубин которого дивный звон слышится...
Васюк сидел на конце лавки задом к столу, лицом к гостю, молодому клочкобородому детинушке. Тот притулился на убогом темничном ложе из еловых лап и плетеной рогозины.
— Откуда ж то ведомо?
— Ведомо... Посольский дьяк Герасимов живописал сию картину при мне, когда мы с Васей Тучковым сидели в келье у ученого афонского грека Максима. А уж старый-то Герасимов и про царство Китай разумеет, и про ваши поморские края — сам по Студеному морю плавал государевым послом в латыну.
— Дивно мне все ж. Море за Вайгач-островом и летом в торосах лежит, редкий-то год очищается. Кочи, быват, на вервии по льдяным полям тянут. А дале и вовсе пути морем не хожены, горы льдяные не пускают. Поморы через Ямальский Нос до Оби по рекам ходят да волоком. Как же говоришь — морем на восход дальше плыть? Те-то льды, может, и на тыщи верст лежат?
— Вот и надо проверить-то, Васята. Мне бы лишь из темницы выйти, а там я бы сговорил ваших поморов, кто поотважнее, из Обской губы плыть навстречь солнцу.
— У нас неотважных поморов нету. Всяк, кто в море ходит, со смертью балует, крестами обетными от нее отмахивается. Да не все в человечьих силах, а как Господь даст. А либо нечистый примешается. — Васята опасливо двинул рукой, сотворив знамение. — У нас в долгих зимних потемнях ему радость и раздолье. Сказывали недавно, на Новой Земле всех печорских зимовщиков тамошни бесы лютой смертью уморили. Последнего, что в живых остался, без ума на матёру землю летом свезли. Дураком вовсе сделался. А выведали от него, будто приходили к ним в видениях страшны люди с железными ногами и железными зубами. От тех смертоносных видений и поумирали в корчах. А звать этих железных — шаршиты.
Он поплевал через плечо и снова перекрестился.
— Ну, нагнал страху...
— В нашем стужеземье без крестной молитвы никак. А чтоб от Обской губы на восход плыть, нужно тамо сперва на зимовье встать. Да еще и то плаванье сколько годов возьмет?
За толстой темничной дверью зашумело. Кто-то, да не один, спустился в подклетный ход. Резко зазвучали шаги, властный отрывистый говор и тише — виноватое бормотанье. Приотворенная дверь узилища распахнулась, яркий огонь лампады добавил света.
— Сторожа дрыхнет без задних ног, и двери нараспашку! Хороши приставы. Клопов здесь сторожите, а не государева преступника?! Головы снесу всем без разбору!..
— Помилуй, боярин... Да куды он денется, крамольник-то? Отседова, из Кандалухи, мимо подьячего глазу и мышь не убежит. С одного боку море, с другого горы каменны да леса непролазны.
— Разберусь с вами. Скажешь Тормасову, чтоб ждал меня.
Через порог узилища шагнул, наклоня голову, высокий человек в суконном расстегнутом охабне и шапке-колпаке. Высветил лицо Васюка, затем Васяты. Оба давно вскочили и выжидающе напряглись. Из-за спины вошедшего выглядывал служилец, страшным взором грозя Васяте.
— Афанасий! — вдруг обрадовался узник.
Пришелец будто не заметил его возгласа.
— Кто таков?
Васята жмурился от направленного ему в лицо светца.
— Василий Тимофеев сын Михайлов, — моргнув, выложил он, — из поморских людей, родом с Керетского погоста. В Кандалухе алтарничаю... алтарничал, покуда церковь не погорела. А сюда отец дьякон мне велит ходить, узников проведывать, утешать... по христианскому-то обычаю. Подьячий Тормасов дозволяет...
— Проведал? Сейчас вон пошел, — сумрачно распорядился Афанасий Палицын.
Он отдал светец служильцу и брезгливо осмотрелся. Задержал взгляд на двух железных кольцах в бревенчатой стене со свисающими на цепях кандалами. Васята тем временем забрал плошку с остатком свечи и шмыгнул вон из подклети. Служилец подвесил лампаду на крюке у двери, исчез из темницы, тотчас вернулся с короткой скамьей и лыковым коробом, взгромоздил его на стол. Афанасий дернул мизинцем, и дворский снова пропал, прикрыв снаружи дверь.
— Ну здорово, Васька.
Братья обнялись.
— Зачем же ты так, Афоня? Тутошний подьячий ко мне с добром, а ты — голову снести ему. За меня, брата родного. Какой же я преступник-то?..
— Пускай попотеет со страху. Лучше служить будет... А за себя не бойся. Я теперь тут волостель. Как скажу, так и будет.
Старший Палицын сунул за пояс шапку и стал разбирать короб, раскладывая на столе снедь: окорок в вощеной холстине, ветчину, куль с пирогами, расстегаи, пузатый запечатанный кувшин и кружки. Ножом стал резать мясо.
— Кто ж ты теперь, Афоня? — Васюк опустился на лавку. — Моя опала разве тебя и братьев не задела?
