— Как сказать, Васька. Великий князь от двора отдалил, да новый государев родич пригрел и приблизил. И я на тебя, дурака болтливого, нынче не в обиде. Служу князю Михайле Львовичу Глинскому, а кто теперь его племянница, Елена Васильевна, ты сам знаешь. Государева законная жена.
— Прелюбодейня... — жарко вскинулся Васюк. — Государь наш от истинной законной жены княгини Соломонии блуд с литвинкой Глинской творит!
Афанасий зло шикнул на него.
— Молчи, дурень. За язык свой неуемный кукуешь тут.
Он срезал восковую пробку с кувшина, разлил вино.
— За князя Глинского, нового двинского наместника. — Палицын-старший осушил кружку. Васюк сидел неподвижный и хмурый. Афанасий рыкнул: — И за мою службу у него. Князь Михайла меня ближним дворянином сделал, вперед себя в Колмогоры послал управителем тутошних дел.
Младший брат нехотя отпил вино. Зато мясо стал есть в охотку.
— Что на Москве-то деется?
— Государеву свадьбу зимой сыграли. Послы из латынского Рима воротились. От цесаря Карлуса теперь ждут посольских вестей. Из Казани сызнова слухи тревожные доходят...
— Да я не про то, Афоня... С княгиней Соломонией-то чего?
— Ох и бестолочь ты упрямая, Васька. Тебе судьба разведенной женки важней, чем своя. Сколько людей из-за Солошкиных слез по дальним поместьям теперь в ссылках и опале сидят. А то и на гнилой соломе сухую корку, как ты, жуют... В суздальский монастырь ее свезли, подале от молвы. — После молчания, когда рты были заняты усердным жеванием, старший Палицын задумчиво продолжил: — Ты мне вот что скажи, Васюк. Верна ли молва та, что Соломония, в монашки постриженная, брюхата оказалась? Женка бывшего постельничего Траханиотова, когда ее секли по государеву указу, только визжала, аки свинья, а ни слова по делу не обронила — откелева она ту брехню взяла да кто надоумил слух пустить.
Васюк отложил кусок рыбного расстегая на стол и посмотрел исподлобья.
— Не знаю, Афоня, — сознался. — Мне о том Вася Тучков и Андрюшка Шуйский поведали. Сказали, будто надо, чтобы про княгинину брюхатость вся Москва узнала. Великий князь тогда, мол, одумается, велит Соломонию из черниц расстричь и обратно женой назовет. А Глинским поворот от ворот. А правдив ли слух был, в том я нынче не твердо уверен. Может, и не была Соломония в тягости. Двадцать лет же пустая ходила... Не дал ей Бог.
— А может, и была. — Старший, заговорив тише, наклонился к нему через узкий стол. — Князь-то ее в Суздале спрятал да несговорчивых старух-черниц для надзору приставил. Не пускают к ней никого. Так по срокам родить уже должна. Теперь смекай: дите это, коли мужеского полу, поперек горла Глинским. А ныне меня князь Михайла сюда, в лопскую землю, снарядил. Колдуны ему лопские тайно занадобились.
— Зачем? — поразился Васюк.
— Ну, положим, чтоб княгине Елене забрюхатеть. Великий князь стар, пятый десяток доживает. Так помочь надо, — совсем тихо, с оглядкой на дверь, проговорил Афанасий и высосал до дна еще одну кружку вина. Дальше одними губами прошептал: — А может, чтоб ребеночка Соломонии извести. Откуда мне знать, братка?..
В павшей тишине отчетливо звякнула цепь. Палицын-старший взвился.
— Что?! Кто здесь?
Он махом прыгнул к двери, сильно толкнул ее. В подклетных сенях мерцал тихий огонек и было пусто. Вернувшись, он узрел брата, стоящего посреди узилища с большим деревянным крестом в руках. Васюк расширенными очами смотрел на кандалы и бормотал молитву. Медленно шел к стене, пока не ткнулся в нее распятием. Тогда перекрестился и вернулся к столу.
— Помяни нечистого, он и явится. Васята накликал своими быличками. Хоромы-то эти и двор знаешь чьи, Афоня? Трошки Хабарова, родича нашего. Про него тут такое сказывают... Будто бы он поганой силой владел. Сам-то сгинул, а сторожа в доме остались. Уж дом давно в казну взят за измену Трошкину, и поп святой водой кропил от кровли до подклетей, со всеми амбарами да службами, а все равно они возвращаются. И сны тут снятся такие мерзкие... Ты чего, Афоня?
Старший Палицын уперся глазами в стену и будто окаменел на лавке. Мох, законопаченный меж бревен, загорелся бы от такого взгляда. Васята испугался: нечистый дух мог сыграть и такую шутку с человеком, превратив его в бездвижного истукана.
— Афоня!!
— Чего орешь? — очнулся тот. Откусил пирога, пожевал. После сказал мрачно: — Велю прорубить тут окно, чтоб тебе впотьмах не сидеть. Цепи уберут. Попа пришлю...
— Так нету в Кандалухе попа. Как церковь сгорела, он и помер с горя.
— Дьякон есть? Его пришлю.
Двинский управитель поднялся и не прощаясь пошел.
— Афоня! А что же мне... долго ли князь на меня гневаться будет? Сидеть ведь так скушно. А я бы в плаванье морское пошел, берега дальние разведывать. Все польза государю, чем так-то гнить...
— Терпи. Стар великий, авось помрет скоро. А там, кто б ни сел на московский стол — брат его меньшой или ребеночек от литвинки — нам все на руку будет.
Афанасий снял со стены светец и вышагнул за дверь...
Он почти бегом выбежал из ворот казенного двора, окруженного высоким тыном из толстых еловых плах. Следом, поддерживая ножны сабель, чтоб не били о ноги, поспевали двое служильцев. Через полусотню саженей Палицын остановился, оглянулся. Хоромы в два яруса на высоком подклете, с затейливыми верхами высились над Кандалакшей почти как дворец удельного князька. Афанасий плюнул и плевок растер сапогом.
При одном имени атамана Хабарова к горлу подступала мерзкая тошнота.
2
По обычаю поморских промысловых селений Кандалакша оседлала берег порожистой реки и круглый год денно и нощно слушала шумный скок ее вод, падающих в длинную, прихотливо изрезанную губу. Пространство для людей тут было невелико: на одном берегу бурной Нивы к дворам подступал глухой лес, к другому тесно жалась скальная гряда. Суровая глушь, одетая в дикий камень.
Остов погорелой церкви показался версты через полторы от казенного двора. Новую храмину еще не возводили — место было нерасчищено, зарастало бурьяном, свежих бревен для постройки не видно. В уцелевшем от огня амбаре кто-то жил: прорезано было окошко, забранное местной слюдой, рядом на жердях-сушилах развешаны исподние порты и сорочицы. Палицын обошел клетушку кругом и обнаружил сидящего на лавке-завалинке амбарного обитателя — крепкого мужика годов за сорок. По подряснику опознал в нем того, кто был нужен.
— Ты дьякон Феодорит?
— Не ошибся ты, служилый человек. Я раб грешный Феодорит.
Дьякон отложил на лавку рубаху, которую штопал, натянул на голову бурый клобук и оказался монахом. Изучающий взор его был короток и глубок. Поднявшись, чернец легко поклонился.
— Сказано мне было, будто ты с лопарями тесное знакомство имеешь, ходишь в лопские погосты, язык их и повадки хорошо знаешь. Верно ли?
— И тут нет ошибки, господине. Лопари народ добрый, одно худо — в идольстве закоснели. Я говорю им о Сыне Божьем, просвещаю, сколько могу.
— А пошто сам иглой рукодельничаешь, будто баба? Разве здесь нету женок, чтоб обиходили?
— Не положена монаху обслуга, господине. Коли смущает тебя мое рукоделье, дай-ко снесу его в дом. Затем и разговор поведем.
Когда Феодорит вернулся во двор, Палицын уже занял собой всю лавку. Оба его служильца гуляли в сторонке, отосланные прочь.
— Много ли дикарей просветил, чернец? — усмехнулся гость.
— И одному был рад, а нынче четыре десятка хотят крещенье принять. А ты, я вижу, человек начальственный. — Монах подкатил чурбак для колки дров, уселся. — У нас же ни попа, ни архиерея своего. Храм новый срубим, пустой стоять будет. Так, думаю, в стольную Москву, к митрополиту и государю послов отправить, чтоб дело наше подвинулось. Пособил бы в том, господине. У поморов-то все лодейки до осени в промыслах. У тебя ж свои две, колмогорские, как я с утречка слыхал. Я лопарей посмышленей наберу да кой-кого из кандалажских мужиков упрошу. Вот и будет Богу слава.
