Палицын размыслил.
— Пособлю. Только уж и ты мне, отец, пособи.
Он коротко обсказал свое дело.
— Экую незадачу тебе задали, господине, — не одобрил монах. — Нойдов лопских, жрецов по-нашему, найти-то нетрудно, эти безобразники в любом погосте имеются. Кебунов-волхвов пореже встретишь. А самые поганые из них не здесь живут. Самыми сильными колдунами слывут те, что на Мурмане обитают. Да тебе ни здешние, ни мурманские в руки не дадутся.
— Медведями оборотятся? — фыркнул Палицын. — Чайками улетят?
— От своей земли они не поедут. Трудно, тяжко живет это племя, но жизнь свою ни на какую иную не променяет. Лопаря земля его скудная держит да идольские суеверия. А пуще того — тьма тьмущая здешней нечисти. Хоть ты силой лопина увезешь — помрет он у тебя скоро. Это простой мужик. А кебуна прихватишь — тот сам себя умертвит без всякого орудия. Ты его с обоза снимешь как упокойника, он и оживет да в свои края вернется. Или же ветры на море нагонит, не будет твоей лодье пути.
— Пустое, чернец, — захмурел Афанасий. — Велено добыть — добуду и свезу в Колмогоры. А ты мне поможешь с нехристями сладить... Был ли ты на Мурмане?
— Был. Шесть лет жил. Убогие те места.
— Чего ж ушел? Не сдюжил али колдунов тамошних не одолел?
— Не одолел, — вздохнул Феодорит. — Слаб духом против древнего епископа пермского Стефана. Тот-то пермских кудесников укрощал яко диких зверей и язычников во множестве крестил. А я, грешный, на Мурмане оставил того, кто лучше меня справится.
Палицын поднялся с лавки.
— Ну так на днях пришлю за тобой, отец. Поедем по погостам. Авось молитовки твои сгодятся к делу.
* * *
В летнюю пору солнце почти не закатывается, лишь край в море обмакивает. Так и стоит зарево в ночи: то ли вечерняя зоря, то ли утренняя. Селяне и спать едва ложатся — повалятся на два часа и снова за работу. Летняя страда всюду одинакова — что полевая, что поморская.
Васята объявился в церковном амбаре, где жил с монахом, заполночь. В грязных портах, со связкой рыбы и блуждающим вдохновением на лице.
— Лопари-то чего задумали, отче! — возопил с порога.
Бросил в пустую бадью рыбу и выудил рукой из-за спины малорослого парня в кожаных одёжах и лопском островерхом колпаке.
— Ты где же пропадал целый день, чадо? — вопросил Феодорит, оторвавшись от книги на столе. Кивнул лопину: — Тирву, Ляйне. Проходи, садись.
— С отрочатами на лов ходил, — отмахнулся Васята. — Так ты, отче, послушай, что удумали, зверообразные.
Он ткнул кулаком в спину заробевшему Ляйне для храбрости.
— На Сейдъявр будет лоахт, аччи, — задыхаясь от волнения и сбиваясь со своей молви на русскую, забормотал тот. — Через два день. Нойд Кипчульдыш сказал: надо олмынч-пальв. Чтобы духи давали лопинам много рыбы. Нойд показал на Воавр. Она станет пальв. Моя Воавр. Ее отец обещал отдать ее мне. Нойд зол на Ляйне за твоего Бога Крыст, аччи. Ляйне нравится твой Бог. И Воавр мне тоже нравится. Ты, аччи, пойди к нойду Кипчульдышу и переспорь его!
— Его невесту хотят зарезать в жертву бесам на Святом озере, — выпалил Васята. — Ты должен спасти ее, отче, вырвать из рук кровавых бесопоклонников!
— Беда, беда, — проговорил монах, задумавшись. — А где это — Свято озеро? Про два Сейдъявра в тундрах знаю, а здесь не слыхал о таком.
— Про него чужим не говорят, аччи. Путь на Сейдъявр знает только опас, поводырь, и нойд. Все лопины сийта бывают там раз в год, на священном лове рыбы.
— И ты бывал?
— Бывал. Но тогда не было олмынч-пальв, человечьей жертвы.
— Отчего же говоришь, что не знаешь туда пути?
— Простому лопину не надо помнить тот путь. Есть опас и нойд. Они проведут.
— Значит, вспомнишь. А теперь ложись спать. Утро вечера мудренее.
Лопарь, подумав, послушно скорчился в углу амбара на охапке старого сена, укрылся ветошью, натянул колпак на глаза и затих.
— По глазам твоим зрю, отче, у тебя ответная задумка родилась, — тихо, как заговорщик, пробубнил Васята и заулыбался.
— Что это у тебя на шее-то болтается? — не ответил монах.
Алтарник, спохватившись, выпростал из-под рубахи плоскую вещицу в пол-ладони, оказавшуюся серебряным складнем. Снял через голову тесемку, на которой тот висел, отдал Феодориту.
— Нонеча на казенном дворе покликал меня старой служилец, из тех, что с новым двинским волостелем приплыли от Колмогор. Назвался Онисимом да вручил складень-то. Наказал Богу отдать, на церкву, значит... когда новую сладим. Себя в помянник просил записать, молиться за душу евойную.
Монах трепетно приник губами к образам на обеих створках раскрытого складня. Васята увидел, как по щеке у него поползла слеза.
— Матушкино благословенье, — с чувством проговорил Феодорит. — Вот и пришло оно ко мне. Послал Господь. А складень этот, — объяснил он парню, — я по родительскому дому помню. В дитячьих годах игрался им.
Васята все равно ничего не понял и хлопал глазами ошарашенно.
— Что ж, отче, у тебя украли родителево благословенье?
— Ну, считай, не в те руки передали, годов тридцать назад. А человек тот лишь недавно мне рассказал, как дело было, повинился. Тот, которого я нашел на Мурмане... с которым вместе скитались в тех скорбных пустынях.
— А теперь он один там? — ужаснулся Василий. — Как древние отшельники в египетской пустыне?! Кто же сей великий подвижник, отче? Ты прежде про него не рассказывал...
Монах молча ушел к своему одру на дощатом настиле, крытом дерюгой.
— Давай-ка повалимся спать.
Васята, вздохнув, покорился. Но лежа на своей постели, не мог уснуть. Знал, что и Феодорит тоже не спит и по обычаю своему лег лишь для виду. Скоро встанет, запалит свечу перед образами и будет молиться до поздних петухов. А пробудившемуся наутро Васяте опять скажет, будто только что поднялся с ложа.
— Отче! — громким шепотом позвал алтарник, измученный своим вопросом. — Ну кто же сей богоносный муж?
— Разбойник, — буркнуло в ответ.
Васята подумал было, что монах назвал разбойником его — за неуемное любопытство.
— Раскаянный, — неспешно добавил Феодорит.
— А-а, — протянул Васята, страшно разочарованный и взволнованный одновременно.
3
Cнаружи шумел холодный дождь раннего лета. Голая каменистая земля у входа в вежу набухала водой, темнея. Из-под кожаной занавеси тек тонкий ручеек вглубь лопского жилья, к деревянной доске, служившей трапезным столом. Длинной извилистой змейкой он нырнул под оленьи шкуры, расстеленные на земле. Крупные капли дождя падали в дымовое отверстие, шипели, попадая на горячие камни очага, шлепали в котле с похлебкой.
— ...В давние времена бог Каврай-олмак захотел пробудить среди зимней тьмы Солнце. Он пришел к Двоящейся речной воде, где олений бог Мяндаш-Пырре каждый год сбрасывал свои золотые рога. Каврай нашел золотой рог Мяндаша и поднялся на Сейдапакх, священную скалу у морской губы...
Кебун не сводил красноватых от дыма, как у всех лопарей, глаз с человека, для которого рассказывал. Длинные волосы, будто смазанные оленьим салом, жестко торчали в стороны, забралом спускались на лбу. В руках кебун держал деревянную плошку с лебмой — рыбным отваром, но не пил из нее, будто забыл. Гость же, скрестивший ноги напротив хозяина, прихлебывал с удовольствием.
— Каврай стал киковать на священной скале. Он грыз рог Мяндаша. Это было нелегко, грызть зубами золотой рог. Но Мяндаш услышал его кикованье и покорился Кавраю. Он спустился к дому солнечного бога Пейве, где зимует Солнце. Взвалил его себе на спину и повез на небо.
Кебун забрал у гостя опустевшую плошку и ушел за очаг. Приготовив новое питье, вернулся.
— Пей, Мэтар-Тан. Ягоды берегут зубы. Без зубов человек совсем плох. Ни охотника, ни нойда без зубов не бывает.
Гость отпил настой из морошки с травами.
— Очень вкусно, Карнэсь.
