Глава 13
ЗЕЛЬЕ
На веселом и шумном пиру князя Василька был и боярин Борис Михайлыч Сутяга. Поднимал в честь наследника заздравную чару, высказывал:
— Да будет великим русским князем твой наследник Борис! Да восславит он Русь на века!
Льстил, говорил угодливые речи, а вернувшись в свои хоромы, недовольно бурчал:
— Копье те в брюхо и твоему наследнику. Тоже мне ростовский князь. Затворник книжный. В монаси бы шел. Червь!
— Да что ты так, батюшка, гневаешься. Князь-то своего отпрыска Борисом назвал. Ведь и тебя Борисом отец нарек, — молвила дебелая боярыня Наталья.
Своим именем Сутяга был доволен: всё ж назвали в честь святого, но покойного отца он вспоминал с неприязнью. Подлого звания, сапожник. Да еще с такой неблагозвучной кличкой Сутяга. Тьфу!
Мать умерла вскоре за отцом. Не повезло и братику: моровая язва прибрала. Вот что значит голь перекатная. Кому жить, а кому гнить. Бог-то токмо богатых бережет.
В покои вошла дочь Дорофея — приземистая, округлая, как кадушка, с тыквенным, широконосым лицом.
Сутяга вздохнул: не наградил Господь красотой Дорофею. Уж двадцать пятый годок, и никто еще к ней не сватался. Не горе ли для отца?
— Чего тебе, Дорофея?
— Как чего?.. Обещал приглядеть кого-нибудь на пиру-то. Чай, и бояричи, и княжьи дружинники были. Неуж никого в гости не позвал?
Сутяга вновь вздохнул:
— Потерпи, дочка. Сыщется и для тебя добрый жених.
— Да когда, батюшка? Сколь же мне в перестарках-то ходить?
По свекольным щекам Дорофеи покатились слезы. К дочери подошла мать и с укором глянула на супруга.
— И впрямь, батюшка. Засиделась в девках наша Дорофеюшка. Чай, не простолюдина дочь, а знатного боярина. Уж ты бы порадел, государь мой. Одна у нас ненаглядная доченька.
И тоже заревела.
— Ну буде, буде! — прикрикнул Сутяга. — Ступайте на свою половину.
Жена и дочь покорно поклонились и ушли с горестными глазами, а боярин повелел кликнуть тиуна Ушакака.
— Разыщи-ка мне мамку.
Вскоре в ложеницу вошла худая, костистая старуха; вся в темном облачении, как монашка, лицо строгое, постное.
— Звал, голубь мой? Уж как тебя в хоромах нет, так мне худо становится. Всё пужаюсь, как бы чего не приключилось.
— Упаси Бог, Фетинья.
Уже много лет живет в боярских хоромах Фетинья, а как родилась Дорофея, стала ей мамкой, но особой любви к ней не испытывала, оставаясь бесконечно преданной своему «Борисыньке».
— Садись подле меня, мамка… В лесах-то давно не бывала?
— Давно, голуба мой. Аль нужда в том есть? Так я мигом.
— А ноги-то бегают? Почитай, шестой десяток разменяла.
— Эка… Стар дуб, да корень свеж. Ишо побегаю.
Фетинья впилась зоркими глазами в лицо боярина и облегченно вздохнула.
— А я-то уж напужалась — не прихворнул ли, мой голуба. Кажись, Бог миловал.
— Миловал, Фетинья. Но травка надобна.
— Ты уж прости, боярин. Не для мужской ли силы? Есть такие коренья: ятрышник, заманиха, цветы барвинки малой… Так я насбираю, голуба. Как молодой жених будешь.
— Не о том снадобье речь, Фетинья… А впрочем, — боярин, как бы нехотя бросил, кашлянув в кулак. — Коль ненароком попадутся — прихвати. Мне другие корешки надобны… Зелье, отравное зелье, Фетинья.
Старуха разом поднялась с лавки, лицо ее побледнело.
— Аль что худое с собой надумал содеять, голуба?
— Не ведал, что у тебя голова куриная… Да ты не серчай, не поджимай губы… Признаюсь: для худого человека надобно, коего невзлюбил люто. Да и он меня рад бы на тот свет отправить.
— Змий треклятый! Да как он смел на тебя, голуба, такое замыслить?! Змий! — зло вскинулась старуха. — Да кто этот лиходей?
— Есть такой, сын вражий, но имя его не поведаю… Так сыщешь ли такого зелья, мамка?
— Завтра же соберусь, токмо не в леса, а на болота. Будет у тебя зелье, голуба. Будет!
Часть четвертая
Главав 1
КОЕГО И РУСЬ НЕ ВЕДАЛА
Лазутка вскинул под самый потолок ребенка, весело молвил:
— Крепким расти, Никитка. В батьку!
— Не напугай сына, Лазутка, — сидя на лавке, счастливо молвила Олеся.
Радость переполняла ее сердце. Лазутка оказался прав: всё-то хорошо будет в Угличе. Так и вышло. Приняли их в дом добрые люди, ни в чем больше не попрекнули. Кузнец Малей Якимыч, хоть и казался с виду суровым человеком, но душа у него была добрая и отзывчивая. А жена Прасковья и вовсе стала для Олеси второй матерью. И Никитушку сразу приняла, и полюбила.
Добрая жизнь пока шла у кузнеца Малея. Изба его просторная, высокая (на подызбице), с горенкой и летней повалушой. За избой был огород с садом. Проворная, скорая на ногу Олеся, то обихаживала грядки, то управлялась по избе, то бегала за водой на колодезь.
Прасковья не нарадовалась: приделистой, работящей оказалась Олеся, и не скажешь, что купеческая дочь. Об отце и матери старалась не вспоминать: зачем ранить девичье сердце, коль ей Лазутка оказался милее.
А Лазутка пришелся явно ко двору. Малей, обычно скупой на похвалу, и то как-то обронил:
— Зело толковый у меня подручный, Прасковья. Его хоть сейчас в кузнецы ставь. Смекалистый коваль! А главное, работает с душой.
А как-то племянник и вовсе удивил. Малей, усевшись на груду железа, озабоченно молвил:
— Руда кончается. Надо кричникам кланяться.
— Была нужда, — хмыкнул Лазутка. — Сами добудем.
— Добыть можно, а варить?
— Сварим, дядя Малей. Какой разговор.
Кузнец поправил сыромятный ремешок, перехватывающий на закопченном лбу седые пряди волос, и изумленно глянул на племянника.
— А ты что и крицу варить можешь?
— Так, ить, на селе в ковалях ходил. За рудой к кричникам не набегаешься. Да и большие деньги заламывают. На селе кузнец всё делает сам — и мечи, и копья, и сохи кует. Сам же и руду добывает, и крицу варит.… Болота с рудой ведаешь?
— Да как кузнецу не ведать. И челн найдется.
— Вот и добро, Якимыч. С утречка и тронемся.
Волгой плыли версты три, а затем Малей протянул вправо руку и показал на узкую речонку.
— До болот доведет.
А где-то через полчаса Малей изронил:
— А теперь греби на протоку.
Вскоре Лазутка выпрыгнул на берег и потянул на себя челн.
— Глянь, сколь мху и кочкарника. Вот здесь наши кричники и добывают руду.
Заболоченная луговина тянулась до самого леса на добрую версту. Всюду виднелись ямы с набросанными вокруг их кучами бурой земли.
С двумя бадьями и заступами, в длинных бахилах,[110] мужики пошли вглубь луга. Лазутка дотошно осматривал каждую груду и, наконец, определился, остановившись подле глубокой и довольно обширной ямы с обвалившимися краями. Малей присел и опустил заступ, кой окунулся в воду едва ли не до половины держака.
— Ну и выбрал же ты яму. Вода урчит и булькает и пузырями исходит, да и дно вязкое. Как бы зыбун не засосал, — озабоченно молвил кузнец.
— Это такого-то дылду? — сверкнул белыми, крепкими зубами Лазутка. — И яма добрая и руда здесь отменная.
Лазутка спустился в яму и принялся выкидывать куски ржавой маслянистой грязи.
— Примай, дядюшка. Набивай бадьи!
Кузнец помял руками куски и довольно крякнул: руда и впрямь отменная.
После полудня, загрузив челн рудой, кузнецы покинули ржавое, мшистое болото и поплыли к Угличу. Лазутка сидел на корме и греб веслом, а Малей был на носу и удовлетворенно скреб пятерней бороду. Молодец, Лазутка, теперь руды, почитай, до зазимья хватит. Живи — не горюй… Правда, без кричника всё равно не обойтись.
Молвил об этом Лазутке, на что тот, малость поразмыслив, сказал:
— А стоит ли кричнику кланяться, дядя? Может, сами домницу поставим. Дело мне знакомое. Коль в калите денежка найдется, то закупим криничный горн и молот, а глиняные трубки, через кои воздух нагнетается, сами смастерим. Эдак-то, со своей-то домницей, борзей и дешевле будет. Покумекай, Якимыч. Прикинь.
