Но так ли ей нужен муж, даже могущественный и прекрасный? – думала она, снова ложась на диван.– Азиз-ходжа был красив и всесилен, он любил ее и не жалел для нее самых дорогих подарков. Но все же она была только его покорной рабой, его игрушкой. И в тот день, когда бы она ему наскучила, разве не мог он просто прогнать ее от себя, сделав предметом снисходительных сожалений и насмешек, или,– что еще хуже,– запереть в задних комнатах гарема, куда не ступает нога повелителя и где безотрадно доживают свой век нелюбимые и стареющие жены.
И разве всякий другой, кто станет ее мужем теперь, будь он даже великим ханом,– не оставит всю власть и все радости свободы и жизни себе одному, снова посадив ее, как птицу в золотую клетку?
Но ведь на царских тронах сидели и женщины! Разве после смерти Гуюк-хана не правила всей необъятной Монгольской империей его жена, Огуль-Гаймиш? Разве после Бату-хана не повелевала Золотой Ордой, хотя и недолго, хатунь Баракчина? Правда, обе они опирались на могущественную поддержку тех, кого дарили своей любовью… Они были мудры: если бы они согласились сделаться женами тех, чья поддержка была им нужна,– царствовали бы не они, а их мужья! И разве не может так же мудро поступить она сама, Тулюбек-ханум? Ведь она не только жена убитого великого хана,– в ней самой течет кровь Чингиса, она имеет двойное право царствовать!
Конечно, без помощи мужчины, обладающего умом, храбростью и силой, захватить власть в Сарае будет невозможно… Но разве не сказало ей это зеркало, что такой помощник у нее будет? И этим помощником должен стать, разумеется, не глупый хан Айбек, а тот, кого сразу указали ей и сердце и разум, едва только она начала обо всем этом думать…
На этом месте размышления ханши были прерваны появлением пожилой татарки, смотрительницы ее шатра. Низко поклонившись, она сказала:
– Пришел Айбек-хан, великая госпожа. Он желает тебе много лет счастливой жизни и просит позволения говорить с тобой.
– Пусть войдет,– с неудовольствием ответила Тулюбек-ханум, садясь на диване и оправляя халат и волосы.
Айбек– хан вошел. Это был высокий и грузный мужчина лет тридцати. Его некрасивое, побитое оспой лицо, сдавленное висков, и впрямь напоминало попорченную дождями тыкву.
– Привет тебе, прекраснейшая ханум! И да умножит Аллах красоту твою, если только это возможно,– прикладывая Руку ко лбу и к сердцу, вымолвил Айбек заранее приготовленную фразу.
– Пусть и к тебе будет Аллах неизменно милостив, благородный хан. Садись, прошу тебя!
Оглянувшись вокруг, Айбек ногою, обутой в зеленый сафьяновый сапог, подтолкнул к дивану ближайшую подушку и тяжело опустился на нее. С минуту он молча сопел, видимо собираясь с мыслями. Наконец Тулюбек не выдержала:
– Если меня не обманула моя служанка, ты желал говорить со мной? – напомнила она.
– Зачем мы здесь? – вместо ответа пробормотал Айбек.
– Я думала, ты это знаешь, хан.
– Что я знаю? Знаю, что ты этого хотела, и я уступил тебе. И вот мы зря теряем тут время, вместо того чтобы спешить и мой улус, пока нас не захватила зима.
– Я не могла продолжать путь, потому что почувствовала себя совсем больной. И должна была воспользоваться тем, что эмир Кинбай, от имени своего господина, предложил мне приют и отдых. Ты сам пожелал остаться здесь, со мной, но если ты спешишь, я тебя не держу: тут я в безопасности и нахожусь под надежной защитой.
– Но разве ты не будешь моей женой?
– Я уже говорила тебе, что пока не думаю о новом замужестве.
– Ты сказала, что не можешь о нем думать и не хочешь говорить об этом, пока не пройдет пятьдесят дней со смерти твоего мужа.
– Этот срок установлен обычаем, которого я не хочу нарушать.
– Но когда он окончится, ты согласишься стать моей женой?
– Когда он окончится, я дам тебе мой ответ.
– Хорошо. Ждать уже недолго, и, если ты не можешь сейчас ехать дальше, я останусь здесь, чтобы этот ответ услышать.
– Как тебе угодно, хан. Но помни: я ничего тебе не обещаю.
– Если тебе так дороги обычаи, я спокоен, ханум.
– О каком еще обычае ты говоришь?
– Я родной брат покойного Азиза-ходжи, да усладится его душа райским блаженством. И тот обычай, о котором я говорю, повелевает тебе стать моей женой.
– Не совсем так, благородный хан: обычай, о котором ты вспомнил, обязывает тебя взять меня в жены, то есть дать мне приют и защиту, если я в них нуждаюсь. Но никакой обычай не запрещает мне устроить свою жизнь иначе, например, навсегда остаться вдовой и до самой смерти оплакивать своего мужа… Именно это наиболее угодно Аллаху.
– Ты не сделаешь этого! – почти в ужасе воскликнул Айбек-хан.
– Может быть, и сделаю. Подумай хорошо, ханум! Если бы Аллах этого хотел, он не создал бы тебя такой красивой! Ты обидишь Аллаха, если не будешь пользоваться его дарами. Скажи, что будешь моей женой!
*В эту пору всех темников в Орде титуловали эмирами.
– Хан! Я уже говорила тебе много раз…
– Знаю, знаю, ханум! Я подожду. Но ты хорошо подумай!
– Я подумаю!
– Непременно подумай, много подумай, ханум! И ты сама поймешь… Зачем тебе всю жизнь плакать о том, кого все равно не возвратишь и кто теперь ласкает в раю прекрасных гурий? Тебе будет хорошо со мной… Ну, ну, не сердись, ханум, я уйду. Да умножит Аллах твою мудрость и да укажет Он тебе правильный путь!
Глава 37
Без всяких происшествий доехав до своего улуса, Карач-мурза был немало удивлен, увидев здесь такое многолюдное стойбище. Заметная издалека, синяя юрта с драконами была ему хорошо известна, а потому он сразу догадался, кто является его главной гостьей.
Это открытие ему приятно польстило. Он неоднократно видел Тулюбек-ханум в Сарае и раза три даже беседовал с нею на празднествах, которые устраивались во дворце Азиза-ходжи. Она всегда бывала к нему благосклонна, и он платил ей чувством почтительной симпатии. Услыхав от Рагима, что хатунь уехала из Сарая с ханом Айбеком, он был уверен, что она, согласно обычаю, почти не знавшему исключений, решила стать его женой. Почему же теперь она здесь, в Карачеле?
Чтобы получить точный ответ на этот вопрос и узнать все новости, Карач-мурза, не вступая ни с кем из встречных в разговоры и лишь короткими кивками головы отвечая на приветствия узнавших его воинов,– направил коня прямо к тому шатру, над которым развевался бунчук Кинбая.
Старый богатырь,– друг и побратим Никиты,– был еще бодр и крепок. Только лишь веточки морщин у глаз да короткая, почти белая борода говорили о его возрасте. Он знал Карач-мурзу со дня рождения и был его первым наставником в воинской практике Орды, но служба была службой: при виде вошедшего царевича он вскочил с места, поспешно надел на бритую голову тюбетейку и хотел опуститься на колени. Но Карач-мурза, искренне любивший старика, не дал ему этого сделать и, быстро шагнув вперед, крепко его обнял.
*У татар считалось неприличным разговаривать с начальником или старшим с непокрытой головой.
– Да хранит тебя Аллах, атай,– сказал он.– Рад видеть тебя в добром здоровье.
– Аллах велик и милостив, благородный оглан. Пусть же не будет такого дня, когда Он окажет кому-нибудь больше благоволения, чем тебе. Я тоже рад видеть тебя здоровым и веселым. Была ли удачной твоя поездка и не случилось ли с тобой чего-нибудь плохого в дороге?
– Все было хорошо, атай, и поездка моя была удачной. Но вот вижу, что, пока я находился в отъезде, не все шло удачно в Орде.
– Ты говоришь о том, что случилось в Сарае, оглан?
– Да. И прежде всего хочу поблагодарить тебя: ты действовал как мудрый начальник и верный друг.
Твои слова наполняют мое старое сердце радостью, милостивый оглан. Я всегда старался хорошо служить твоему почтенному отцу и тебе.
– Я это знаю, атай, и никогда этого не забуду. Но расскажи сейчас, что происходит здесь? Подъезжая, я видел юрты Тулюбек-ханум и хана Айбека. Для меня это большая честь. Но что привело их сюда?
