Но варягам не суждено было даже приблизиться к противнику. Тучи хазарских стрел разом взлетели в небо, обрушившись на неспешно атакующего врага. И тут же касогская конница вылетела с флангов, стремясь окружить пешие дружины…
Ярослав бежал с поля боя. Однако касоги нагнали его, перерезав путь к отступлению. И держали в окружении, пока не подъехал Мстислав.
— Зачем нам проливать кровь, брат Ярослав? — спокойно спросил он. — Разделим Киевскую Русь между собой. Мне будет левый берег с Черниговом, а тебе — правый с Киевом. И заключим вечный братский мир.
Выходит, все хитросплетения, все тщательно продуманные Ярославом ходы, кровавая междоусобица — все это стоило ровнехонько половины Киевской Руси?! Но у великого киевского князя Ярослава не оставалось другого выхода. Войска его были разгромлены наголову, тогда как победитель, диктующий условия мира, почти никого не потерял.
И Ярослав согласился на разделение Киевской Руси по Днепру.
А впоследствии его брат Мстислав, былинный богатырь и отважный воин, умер от простуды. Вот так, вдруг, ни с того ни с сего простудился и помер.
Все, конечно, случается. Но нельзя забывать при этом, что уж кто-кто, а Ярослав умел продумывать неожиданные ходы, которые поставили бы в тупик грядущие поколения, если бы летописи не сочинялись в монастырях.
Князь Ярослав был, безусловно, хитрым, вероломным, коварным, жестоким. Но в русской истории он получил прозвище Мудрого. И вполне заслуженно: Ярослав Мудрый дал Руси первые общие законы, предопределив ее дальнейшее развитие — согласно этим законам, которые, естественно, тоже должны были совершенствоваться.
В основу же законов Ярослава Мудрого было положено Германское право:
«За голову боярина княжеского, тиуна огнищан или граждан именитых и тиуна конюшенного — 80 гривен.
За княжеского отрока, гридня, повара, конюха, купца или за славянина — 40 гривен.
За убиение жены — полвиры.
За раба, убитого безвинно, — его господину стоимость раба.
За тиуна сельского, дядьку или пестуна и за кормилицу — 12 гривен.
За холопа боярского — 5 гривен.
За рабу — 6 гривен».
Таковы были первые законы для Древней Руси.
Жестокость Ярослава скрыли летописи, редактируемые им самим, а законы продолжали жить и совершенствоваться.
Борис Васильев
Александр Невский
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Великий князь Владимирский Всеволод Большое Гнездо, сын Юрия Долгорукого и внук Мономахов, умирал несогласно. Может быть, потому, что жил согласно, разгромов и обид не претерпел, нагнал страху на половцев, а заодно и на сродственных князей, подтвердив и усилив роль и могущество великого княжения владимирского. А может быть, потому, что занемог внезапно, в кончину свою верить не желал и в гордыне от схимы отказывался. Об этом судачили ближние как в богатых шубах, так и в суровых рясах, но он-то понимал собственное несогласие: жаден был слишком. Жаден до жизни, до Большого Гнёзда своего, устланного нежным черкесским пухом его женой, во святом крещении Марией, в любви и согласии одарившей его восемью сынами да четырьмя дочерьми. Но из всех двенадцати детей своих он больше всего любил третьего сына, Ярослава, в которого, как всегда казалось ему, и перелила Мария всю свою черкесскую страстность и красоту. Любил, баловал и прощал, но боялся, что по смерти его припомнят беспутному красавцу Ярославу и отцовскую слепую любовь, и отцовское слепое всепрощение. И это пугало и мучило великого князя настолько, что вместо скорбных попов да монахов повелел он собрать бояр, но смотрел на них грозно, вдруг разом все шепотки припомнив. Страшные то были шепотки да пересуды, будто отца его, великого князя и градостроителя Юрия Долгорукого, отравили руки, питьё протянувшие, и шепотков этих никто так и не опроверг за всю его жизнь. А жизнь была наполнена победами и здоровьем, и, ощутив недомогание сильнее обычного, великий князь не согласился с ним, не восчувствовал знака, а вёл себя так, будто завтра встанет, выпьет добрую чашу и помчит туда, куда поведут его либо дела, либо княжеский нрав. Но, будучи осмотрительным, все же повелел сынам быть под рукою. И прискакали все, под кем конь не споткнулся.
Только старший Константин не явился пред грозные очи отцовы. Был он, как утверждают, добр душой, заботлив и богобоязнен, с юности княжил в Новгороде, сумел не просто понравиться вздорным новгородцам — то не хитро, всяк знает, что плотники душою простоваты, — но и навёл там порядок, кого надо — казнив, кого надо — помиловав. В него поверили, и он поверил, а отец до болезни неожиданно вызвал его и велел перебраться в Ростов, а потом вдруг передумал и с гонцом передал, чтобы Константин уступил Ростов Юрию. За такой изменчивостью неглупый сын углядел ещё неясную интригу, Ростов уступать отказался и к отцу нарочно опоздал, ожидая, что там решат за него, а дальше видно будет. Всеволода это страшно разгневало, сгоряча он объявил второго сына Юрия своим преемником во владимирском столе, побушевал считанные минуты и отошёл вдруг, как говорят, увидев в дверях опоздавшего Константина, но, однако, успел закрепить Новгород за любимцем Ярославом.
Вот какая передвижка наследников произошла у смертного одра Всеволода Большое Гнездо в считанные минуты. Никто, однако, спорить не осмелился, хотя Юрий гневно смотрел на расстроенного Константина. Остальные, как положено, горевали, а Ярослав три дня плакал, но, как утверждают современники, слезами скорее сладкими. Последнее неудивительно, поскольку засиделся горячий князь в тихом Переяславле-Залесском и получить во владение богатейший город того времени в двадцать один год от роду было куда как приятно, и приятность эту скрыть от очевидца он не сумел.
А после похорон братья разъехались по жалованным уделам, и борьба этих уделов между собой не только потрясла Великое княжество Владимирское, но и характеры самих осиротевших братьев. А ведь ещё на поминках Константин сказал будто бы сам себе:
— В Греции хитрости учат, а не братолюбию.
Покойный отец их князь Всеволод и впрямь провёл детство в Греции, но этих слов тогда будто не расслышали, а потом вспомнили о них. Как о пророчестве вспомнили, потому что сказано было вдруг и вроде бы не к месту. А оказалось — к месту…
А Ярослав поскакал в пожалованный ему Великий Новгород с малой дружиной, распевая на радостях стихири. Но друзья детства, окружавшие его, в пение не очень-то вслушивались, по опыту зная, что бешеная черкесская кровь всегда проявлялась непредсказуемо и вроде бы без всякого повода. А старший из друзей боярин Ратибор, отменный боец и воин, а ещё более отменный пьяница, буркнул в бороду:
— Не на того гляди, кто поёт, а на того, кто подпевает.
Вот тут— то все и поглядели на молодого дружинника Стригу, с недавней поры получившего право держаться княжьего стремени. Стрига был красив, весел и певуч, дерзок и нахален и точно знал, с какой стороны меч. Это нравилось: дружина ценила отвагу, ловкость и воинское умение. Но Стрига обладал и даром угадывать потаённые княжеские желания ещё до появления внешних признаков, никогда не ошибался, и это — настораживало.
— Стригунок, — сквозь зубы процедил Ратибор.
С той поры меж собой все его так и звали, помалкивали да приглядывались, зная, как любит юный князь не столько пиры, сколько молодецкие попойки. Тут границ он не признавал, а ощутив после добрых кубков близость замены в себе самом беспредельной княжеской свободы на столь же беспредельную черкесскую волю, как-то по-особому собирал в одну полосу чёрные черкесские брови, и тогда как из-под земли появлялись весёлые голосистые девки, и в этом «из-под земли да ко времени» и заключались особые таланты Стригунка. А с девками князь ярости не жалел, почему и закрепилось за ним не полученное при святом крещении христианское Федор, а княжее, от язычества идущее Ярослав. И тревожились, как бы с этого не началось и правление в Новгороде далеко от осуждающих глаз старых бояр и молодого великого князя Юрия, которого любил, слушался и даже побаивался Ярослав. Но все пошло не так. Не с дружеских попоек, а с гнева княжеского.
