Отпрянул Лука, в испуге перекрестил грудь:
— Свят, свят…
Взвизгнул и, сев на задние лапы, протяжно заскулил пес.
Всеволод вышел, бухнув тяжелой дверью.
Беззвучно разевая рот, Лука отрывал скрюченными пальцами пуговки однорядки. Пес подпрыгивал и лизал ему руки.
3
Нет, не усидела Мария одна во Владимире. Вскоре после отъезда Всеволода приснился ей нехороший сон: будто идет князь по ровному полю, по обледенелому насту, а спина у него в крови, кровь на шее и на плечах. Проснулась Мария вся в слезах, разбудила кормилицу, утром рассказала про сон Досаде.
И решили они, что со Всеволодом приключилась беда. Мало ли что могло случиться на зимней дороге?… Вон дружинник Юриев Зоря, встретивший Всеволода в лесу под Москвой, сказывал, в какую они попали метель. А с тех пор больше недели прошло — и ни весточки.
Велела Мария запрягать возки и пошевни [668], быстренько собралась и на крещенье уже была в Ростове.
Всеволод удивился ее приезду, упрекнул, что не послушалась его, а после обрадовался. Надоели ему ростовские бояре, чуть не каждый день приходившие к нему с жалобами друг на друга, надоели их кислые меды и недожаренные лебеди.
Мария привезла из Владимира сокалчих, умевших готовить просто и вкусно. А еще потчевала она его своими блюдами, от которых у Всеволода все горело во рту, а из головы вышибало дурные мысли.
Едва ли не больше Всеволода обрадовался приезду Марии Кузьма Ратьшич. Еще когда сгружали возы, еще когда сенные девки, хохоча и повизгивая, сносили в терем княгинины лари и шкатулки, увидел он Досаду в беличьей душегрее [669] — увидел и обмер от счастья.
А нынче утром скакал он рядом с ее возком на прогулке по озеру. Скакал и поглядывал на медвежью полсть: не покажутся ли в щелочке девушкины глаза. И верно — увидел он, как откинула тонкая рука в вязаной рукавичке пушистый мех, как блеснули в улыбке белые зубы. Не кому иному — ему была назначена улыбка. Не могла же не заметить Досада не отстававшего от возка княжеского милостника!
Снегопады, поозоровав, сменились морозами, а потом вдруг наступила оттепель, солнце вскарабкалось на небесную синеву, поля засверкали, и чуть ли не весь город высыпал на валы и на озеро.
Лихо несли украшенные лентами кони княжеские и боярские возки по белоснежной озерной глади, лихо покрикивали возницы, лихо скакали рядом с возками дружинники.
Ветер, посвистывая в ушах Ратьшича, напевал ему веселую песенку, сердце его радовалось, и не заметил он, как свернул возок с Досадой в сторону, как выросла на краю дороги крутая льдина. Взлетел возок одним полозом на льдину, перевернулся, кони дернулись, сорвали постромки. Вознице размозжило ногу; волоча ее по льду, заскулил он по-щенячьи. Но его видел Ратьшич одним только глазом — сам он мигом слетел с коня и бросился к возку, приподнял его плечом, поставил на полозья. И из-под меха прямо на руки ему вывалилась бесчувственная Досада.
Подхватил ее Кузьма, прижал к себе, сам не свой от страха, кинулся к коню. Бережно придерживая девушку, привез ее в окружении зевак и сочувствующих к княжескому терему. Мария заохала, захлопотала, велела звать знахарей. Досаду уложили в постель, растерли тело жгучими травами, пустили кровь.
Всю ночь не сомкнул Кузьма глаз, прислушивался к шорохам, долетавшим с женской половины. А утром, ни свет ни заря, первым делом отправился к Марии: все ли ладно с Досадой?
Улыбнулась княгиня, глядя в осунувшееся лицо Ратьшича:
— Не казнись, твоя ли в том вина?.. Досаде нынче совсем хорошо.
— Да спала ли в ночь?
— Как дите.
— Слава тебе господи, — перекрестился Кузьма, и Мария шепнула ему на ухо:
— Тебя вспоминала.
Обрадовался Ратьшич. А Мария масла подлила в огонь:
— Хочу, говорит, видеть Кузьму. Кабы не он, лежать бы мне во сырой земле.
— Вот оно… — снова испугался Ратьшич. — Неужто так и сказала?
— Аль не веришь? — сдвинула брови Мария.
— Прости меня, матушка, — спохватился Кузьма. — Совсем, знать, отшибло у меня разум.
— А ты разум-то не теряй, а ступай к Досаде, — смягчилась Мария и взяла Ратьшича за руку.
— Не пойду я, матушка, — вдруг уперся Кузьма.
— Да что же ты?! — удивилась Мария.
— Стыдно мне…
— Экой ты стыдливой, — засмеялась Мария и настойчиво потянула его за собой.
Противиться княгине Ратьшич не смел.
В ложнице, куда они вошли, горела свеча на столе, и всюду еще лежал полумрак. Мягкие половички заглушали шаги, но Досада услышала их, повернула голову, и слабая улыбка коснулась ее губ. Ратьшича удивила бледность лица боярышни и грустные глаза ее, устремленные на Марию.
На Кузьму Досада только взглянула и тут же отвернулась.
— Вот, привела тебе твоего спасителя, — сказала Мария, подталкивая перед собою Ратьшича.
— Спасибо тебе, — сказала боярышня, стараясь глядеть мимо Кузьмы, — кабы не ты, придавило б меня возком.
— Да что возок, — чувствуя переполняющую его радость, воскликнул Кузьма, — я бы крепостные ворота поднял, даром что окованы железом.
— Эка, — засмеялась Мария. — Ну и хвастун же ты, Ратьшич. Где же тебе поднять ворота?
Досада тоже засмеялась, и это еще больше раззадорило Кузьму. Посмотрел он вокруг себя, увидел брошенную у печи кочергу, схватил, скрутил в узел.
— Ну и здоров ты, Кузьма, — удивилась княгиня.
Кузьма промолчал с достоинством и, поклонившись, стал прощаться с девушкой.
— Ровно навсегда уходишь, — добродушно заметила Мария. — Небось завтра свидитесь.
Кузьма еще раз поклонился Досаде, повернувшись, поклонился княгине.
— Добрая ты душа, — сказал он с благодарностью в голосе. — Ежели бы не ты, княгинюшка, не знаю, что бы со мною сегодня было.
На следующий день Досада уже гуляла по двору, и Кузьма шел рядом с ней. Дивился, глядя на своего любимца, Всеволод:
— Совсем не узнать стало Ратьшича. А нынче взял я в толк: влюбился.
И шутливо погрозил Марии пальцем:
— Испортишь ты мне доброго воина.
Радовалась княгиня, что все так хорошо обернулось. Ведь и не думала, не гадала она, что полюбится Кузьма Досаде. А то, что полюбился, по глазам видать.
Все хорошо нынче, все ладно. И Всеволод рядом. На охоту не ездит, пиры не пирует, не собирает бояр. Сидит целыми днями в трапезной, босой, в одном исподнем, листает книги. Морщит лоб, водит пальцем по строкам, шевелит губами.
А в мыслях у него — Лука.
Упрямый старик. Ни на лесть, ни на угрозу неподатлив. А неподатлив оттого, что труслив.
— Без Луки мне во Владимир хоть не возвращайся, — говорил он вечером Марии.
— Да что тебе дался Лука? — удивлялась княгиня.
— Печать на нем патриаршая. В Чернигове испокон веков свой епископ, то же и в Новгороде, и в Смоленске. А во Владимире, хоть и выше он всех городов, своего епископа нет. Вроде бы на стороне занимаем. Вроде бы от бедности. А ведь и Чернигов тот же, и Новгород, и Смоленск под моей десницей [670]. Неужто не смягчится Лука?
— Смягчился бы, кабы не Киев, — догадалась Мария. — А в Киеве Никифор. А над Киевом — сам патриарх. Нешто непонятно?
— Боятся они меня, — мотнул Всеволод головой.
— Тревожатся…
Глаза Марии излучают улыбку. «Ишь ты, во всем уже разбирается», — с уважением подумал Всеволод о жене. И, обняв, нежно привлек ее к себе. Ластясь к нему, княгиня говорила:
— Хоть бы посватал ты Кузьму.
— Рано еще, — отвечал, целуя ее, Всеволод.
— Отца ее, боярина Разумника, кликни.
— Почто ему ехать в Ростов?
— Как услышит, небось сам прилетит. Пошли ему весточку.
— Другие дела у меня на уме.
Да разве Мария отступится?..
Поторговав в Ростове, ехали во Владимир Дато с Яруном. Им и наказала она разыскать боярина.
— Все исполним, как велено, — сказал Ярун. — Ты на нас положись.
