— Не тот живет больше, кто живет дольше. Жизнь красна делами, ибо судят о людях не по словам, а по делам.
— Доподлинно речешь, брате. Не смотри, как рот дерет, смотри, как дело идет. Вот разбил ты Пургаса, и всей Руси стал красен.
— Погодь, Ярослав, не перебивай… Всей Руси никогда не будешь красен. Князья завистливы, а то зело худо. Завистливый человек злее волка голодного. И ведь что? Чем больше о государстве своем печешься, чем больше пределы его преумножаешь и порубежных крепостей ставишь, тем злей на тебя смотрят князья. Взять Олега Курского. До сих пор зуб точит. А Мстислав Удалой, кой женат на дочери Ярослава? Близкий сродничек. Уж чего бы моим делам завидовать? Так нет же! Мстислав спит и видит себя государем всея Руси, в любой момент ножку подставит.
— Прости, брате, порадую тебя, хе, — ухмыльнувшись, опять прервал Юрия Ярослав. — Перед походом изведал: крепко недужит мой тестюшка. Скоро, чу, окочурится.
— Во-от! — вновь вскинул перст над головой Юрий Всеволодович. — А я о чем глаголю? Железо ржа съедает, а завистливый от зависти помирает.[89] То — возмездие от Бога. Вникай и на ус мотай, Василько. Ты ведь тоже не херувим, не шибко-то дядюшку и уважаешь. Не забыл, как в Городце меня, великого князя, ослушался? Вкупе с Мстиславом заартачился. Да этот Мстислав готов всё наше княжество с потрохами сожрать. Руки у него загребущие, а глаза завидущие, и все норовит умней всех быть. Удалью своей похваляется. Я-де второй Егорий Храбрый. А этому Егорию татары на Калке так по шапке дали, что тот, как последний трус, с поля брани стрелой помчал. А ты, племянничек, на его умишко понадеялся. Ну и дурень. Живи своим умом, а чужого спрашивайся. Есть еще на Руси башковитые князья. Вот у них и набирайся уму-разуму, а не у выскочек…
Юрий Всеволодович еще долго не прерывал свою нравоучительную речь, пока в покои робко не заглянул ближний княжеский гридень.
— Прости, великий князь. Дозорные вои оружного мордвина в лесу изловили.
Юрий Всеволодович не спеша, отпил новую порцию меда, пожевал баранину и лишь тогда глянул на гридня.
— Чего сказывал мордвин?
— Вначале-то ничего не сказывал, брыкался и верещал, как боров недорезанный, а когда его на вертел привязали да огоньком поджарили, заговорил. На реке Уне расположился станом отряд мокшан.
— Велик ли?
— Чу, в триста сабель.
— И что намерены делать басурмане?
— О том языку не ведомо.
— Пусть дале мордвина пытают, — вышел из-за стола Ярослав. — А коль на огне молчать будет, ломайте ему ребра и отсекайте ноги. Заговорит! Я, пожалуй, сам пойду на пытку.
— Сходи, брате, сходи, — мотнул короткошеей головой Юрий Всеволодович. — Да токмо вряд ли язык чего добавит. Брось его в костёр, брате.
— Брошу, но допрежь кости переломаю.
Князь Ярослав, нетвёрдо ступая на ногах, подошел к стене, снял с колка медвежью шубу и шапку на бобровом меху, облачился и вышел из покоев.
«Жестокость у Ярослава в крови», — с сожалением подумал Василько, а вслух сказал:
— Дозволь мне на мокшан сходить, дядя.
— Тебе?.. Нет уж, племянничек. Пошлю-ка я свою молодшую дружину, а тебя надо поберечь. Князь-то, Михаил Черниговский, для чего за тебя свою дочь выдал? Дабы доброе потомство заиметь. А он, гляди-ка, на басурман рвется, головушку свою хочет положить. Не дозволю, сродничек.
Юрий Всеволодович говорил, не скрывая иронии. Василько порывисто шагнул к двери.
— Пойду я, князь. Спасибо за угощение.
— Ступай, ступай с Богом.
У высокого крыльца поджидал князя Славутка. Глянул в лицо Василька и всё понял: князь не в духе.
Глава 5
ЛОВУШКА
Ближе к вечеру прибежали на лыжах лазутчики и донесли:
— В лесах мы заметили дымы. Пошли сторожко и обнаружили мордву. Кажись, та самая, что за Пургаса билась. Где-то в пяти верстах… Великого князя упредить?
— Обойдемся.
Василько приказал кликнуть воеводу.
— Князь Юрий послал на реку Уну молодшую дружину. От нас он отмахнулся. Чужая слава ему — поперек горла, но и я кланяться князю больше не хочу. Пошлю-ка я, Воислав Добрынич, на мокшан свою молодшую дружину. На лыжах пошлю.
— Добро, Василько Константиныч.
Лазутка Скитник, прознав, что младшие гридни снаряжаются в поход, подошел к начальнику дружины, молодому боярину Неждану Корзуну.
— С просьбой к тебе, боярин. Возьми меня на мокшан.
Неждан оглядел дюжего ополченца в добротной кольчуге и провел ребром ладони по заиндевелым усам.
— На лыжах когда-нибудь ходил?
— А как же. Среди лесов живем. И на белку ходил, и на сохатого. Да и в лесах я никогда не блуждаю, разные приметы ведаю.
— Ну, коль так — беру! — с улыбкой молвил Неждан Корзун.
Выступать из мордовского поселения решили утром. Василько стоял на крыльце и наблюдал за гриднями. Здоровые, молодые, с разрумянившимися от легкого морозца лицами. Слышались оживленные, задорные возгласы:
— Засиделись, братцы. Побьем мордву!
Все — в шеломах и кольчугах, на опоясках мечи в кожаных ножнах, за плечами — тугие луки и колчаны со стрелами. Сейчас дружина встанет на широкие короткие лыжи и тронется к лесу, а где-то через час, другой она вступит в сечу, дабы наказать мокшан, разоривших порубежные русские села и деревеньки, убивших стариков и младенцев и уведших полон девушек и безоружных мужчин. Зло губится злом. Вои настроены решительно, их мечи будут ярыми, они проучат врага. Никому нельзя отсиживаться в теплых избах.
Вои хотели было уже тронуться, но их остановил неожиданный возглас Василька:
— Погодь, дружина. Я с тобой!
На князя недоуменно глянул Воислав Добрынич.
— Да как же так, Василько Константиныч?.. Без старшей дружины?
— Старшую дружину на тебя оставляю, воевода… Славутка! Неси доспехи!
То был внезапный и неудержимый порыв, от коего Василька было уже не остановить. Воислав Добрынич вздохнул: князь всё меньше и меньше нуждается в его опеке, и все чаще принимает самостоятельные решения, кои не всегда глубоко продуманы. Молодой ум, что молодая брага. Князь, не просчитав последствий, рвется в бой. Он, полон желания, отомстить недругу, покусившемуся на русскую землю. Господи, помоги же ему вернуться со щитом!
Молодшая дружина, в пятьсот воев, шла по дикому заснеженному лесу. Сугробы были глубоки и рыхлы, и если бы не лыжи, рать давно бы выдохлась.
Впереди войска, по своим же прежним следам, двигались лазутчики, кои обнаружили в лесах скопления мордвы. Когда до иноверцев оставалось с полверсты, лазутчики вновь почувствовали запах дыма. Не снялись! Надо незаметно приблизиться к самому становищу, дотошно его разглядеть и поведать обо всем князю. Так и сделали.
— Мордва расположилась на поляне. Её более трех сотен, сидит у костров и варит в котлах мясо.
— Чем оружны?
— Сабли, копья, щиты, луки со стрелами.
Василько малость подумал, а затем приказал:
— Разойдемся по сотням и окружим поляну. Начинать битву по сигналу трубы. С богом, ростовцы!
Вскоре, раздвинув заснеженные ветви ели, Василько разглядывал вражий стан. Мокшане вели себя беспечно, они даже не удосужились выставить караулы. Тем хуже для них.
Подождав еще несколько минут, князь обернулся к трубачам.
— Зачинай!
Гулко, протяжно загудели боевые трубы, и тотчас дружинники, освободившись от лыж, выскочили из дебрей на вытоптанную поляну. Мокшане с визгом и гортанными выкриками схватились за оружье. И началась лютая брань! Поляна огласилась звоном мечей и сабель. Луки и стрелы уже не пригодились: в рукопашной их применять поздно. Лязгала сталь, сыпались огненные искры, слышались отчаянные крики и предсмертные стоны раненых, лилась кровь.
Василько разил басурман знаменитым Алешиным мечом. Крепкий, булатный меч мог выдержать любой богатырский удар. Неистов и беспощаден был меч Василька.
Лихо сражался и Лазутка Скитник. Он оказался неподалеку от князя и зло покрикивал:
