— Никакому, — отрубил Душило. — Я Изяславу служу и больше никому. Служил. А он про меня забыл. Посадил в яму и забыл. На битву с куманами не взял. Против черни киевской не выставил. Самое обидное — меня из поруба достали полоцкие отроки. Позор на мои седины. Я им так и сказал, чтоб отстали. А то хотели меня к своему Всеславу отвести показать.
— Где у тебя седины? — спросил Захарья.
— А что, нету? — Душило почесал жирной рукой в голове и сказал грустно: — Скоро будут. От жизни такой. Ты не думай, я не жалоблюсь. Я горюю. Бояре меня не любят, князь бросил. Дела никакого. Что делать? Голову сломаешь. Думать — это тебе не веретеном трясти.
Храбр налил себе кислого пива и сразу выпил. Тихо рыгнул, вежливо прикрыв рот ладонью.
— Точно, — подтвердил Захарья, налегая на мед, — сломаешь. А про Гавшу слыхал?
— Слыхал. Перед Всеславом выслуживается, — неодобрительно сказал Душило, принимаясь за кашу с яблоками. — Так я чего надумал-то. Из дружины уйду, в купцы подамся. Возьмешь в долю? У меня гривен сколько-то есть. Да хитрая мысль в закромах.
— Мысль? Э… Какая?
— Такая: складываемся с тобой, едем в Новгород, покупаем на все гривны рыбий зуб и солнечный камень. Я узнавал, они хорошо ценятся в Корсуне, три-четыре цены против закупной. Разбогатеем. Согласен?
— Ну… — мялся Захарья.
По правде сказать, Душилин замысел не имел в себе ничего хитрого. Но и ничего худого не содержал. Захарья сам торговал янтарем, правда не чудским, а поднепровским, и рыбьим зубом со Студеного моря. Точнее, торговал бы, если бы не половецкий погром лодий.
Вместо того чтобы внятно ответить, он пробормотал:
— У меня жена на сносях.
Душило поглядел на него и сказал:
— Это бабье дело. Но я к тебе в душу не полезу. Значит, в Новгород пойду один. С твоими и моими гривнами.
— Нет, — Захарья покрутил головой, — ты пойдешь с моим обозом. Там распродашь товар и купишь новый. На мои и твои гривны.
Душило выпил еще пива, отрыгнул кислым духом.
— Большой обоз?
— Две лодьи.
Храбр подумал.
— Справлюсь. Хоть это дело — не веретеном трясти, но ты на меня можешь положиться.
— Погоди, — спохватился Захарья. — А считать и писать ты умеешь?
Душило вдруг обиделся. Отодвинул кружку.
— Вот не люблю я этого. Похабно мне такие слова слышать. Кабы от бояр заносчивых — куда ни шло. А от тебя пошто? Мой родитель был градским волостелем в Моровийске, под Черниговом. Как бы он родного сына не отдал в книжное ученье?
— Прости, Душило, — от всего сердца повинился Захарья.
— А ты вот что, — предложил храбр, — отправь со мной своего мальца. У него голова свежая, быстро соображает. Моя-то давно задубела, могу и впрямь оплошать в цифири.
— Отправить с тобой Несду? — Захарья обкатал предложение в уме, и оно неожиданно ему понравилось. — А что, и отправлю! Неча ему здесь порты просиживать.
Душило придвинул кружку обратно и вылил в нее остатки пива из корчаги.
— Вот и поладили. А новгородским купцам я спуску не дам, они у меня вот где будут.
Он сжал кулак, похожий на комель вырванного из земли дерева, и потряс им.
В сенях скрипнула дверь. Несда попытался прошмыгнуть мимо горницы, но не преуспел в том. Захарья заметил его.
— Эй, сын. А ну поди сюда.
Несда вошел, держа низко голову. Ворот рубахи был порван, свита вымазана в грязи.
— Доброго здоровья, дядька Душило, — молвил он, не поднимая глаз.
— И тебе не хворать, малец, — усмехнулся храбр.
— Та-ак, — сурово сказал Захарья, оглядев чадо. — Ну-ка, покажи образину-то, чего прячешь.
Несда показал. Вокруг глаза вспух багрец, под носом не до конца оттерта кровь. На лбу, словно гусеница, расселась толстая ссадина.
— Кто тебя так?
Несда подтер кулаком сопли.
— Коснячич.
— Один? — Захарья все больше строжел и хмурился.
— Вчетвером.
— Просто так или за дело?
Несда пожал плечами.
— Отвечай, когда спрашивают!
— За дело. Коснячич сказал, из-за моих родичей его отец потерял место тысяцкого и тоже бежал из Киева, вслед за князем Изяславом.
Захарья закаменел лицом и некоторое время ничего не мог сказать.
— Из-за родичей — это Гавши, что ли? — хохотнул Душило. — Ну так это он сильно приврал, твой Коснячич.
— Я тоже кричал за Всеслава, — глухо признался Захарья.
Душило удивился.
— А ты-то с какого похмелья?
— Сам не знаю. От тоски, верно.
— А-а, бывает, — согласился храбр. — От тоски и я б мог чего ни то учудить. Душа у меня широкая. Потому и прозываюсь так — Душило. — Он по-доброму глянул на Несду. — Ну что, отрок, пойдешь со мной?
— Куда?
Несда немножко струхнул от непонятного предложения.
— Как куда, в Новгород!
— Душило поведет мой обоз, — пояснил Захарья. — Ты пойдешь с ним, на подмогу.
Несда попытался отвертеться.
— Я не умею торговать, отец!
— Учись! — Захарья пристукнул кулаком по столу.
— А как же училище? — упавшим голосом спросил отрок.
— Больше туда не пойдешь. Писать, считать умеешь, и довольно с тебя. Пускай Коснячье отродье над кем другим измывается.
У Несды из глаз закапали слезы. Он закрылся рукавом и кинулся прочь. Взбежал по лестнице, упал на постель в изложне, лицом в подушку, и отчаянно зарыдал.
Вместе с училищем из его жизни ушли бы и книги. А с книгами он лишался всего — хлеба насущного для души, отрады ума и веселья сердца. Не быть ему истиной обвитым и смыслом венчанным, как князю Владимиру. Не обрести благодать перед Господом, занимаясь ненавистной торговлей.
Несда перестал рыдать и сел на ложе. Бежать из родительского дома! Вот единственный выход. Только куда? В киевских монастырях отец быстро его разыщет. Обители есть и в других городах Руси, но во многих ли заведены книжни? В Ростов к епископу Леонтию? В языческом краю нет ни единого монастыря, и сколько книг наберется у самого владыки, кроме богослужебных и Псалтыри? Да и в Ростов попасть — дело великое. Несда вспомнил горячечные слова княжича Мономаха, обещавшего построить в Ростовской земле стольный город, где будет, конечно же, и книжное учение. Но когда это сбудется? До тех пор ждать — жизнь пройдет без толку.
Прибиться к паломникам и пойти в Святую Землю! Через несколько лет, по возвращении, никто здесь его не узнает. Может, и оплачут, как мертвого. Но возьмут ли паломники обузу — двенадцатилетнего отрока, годного лишь на то, чтоб читать книги и молиться? В пути надо и пищу варить, и одежду чинить, и многое другое уметь. Все это могут делать холопы, вот и выходит, что паломникам выгоднее взять раба, чем отрока, хотя бы и знающего по-гречески.
Несда задумался так крепко, что не слышал, как в изложню вошел кормилец. Лишь когда дядька Изот испустил третий тяжкий вздох, он очнулся.
— Ты чего, дядька?
— Ты уж меня прости, — опять вздохнул кормилец, — хозяин нас с тобой разлучает. В Новгород с тобой идти не велит.
— Дядька, — Несда чуть снова не прослезился, — да ведь я уже взрослый. А ты с Даркой оставайся, может, и сладится у тебя с ней. Она добрая.
— Эх, дите ты, дите, — повторил свою любимую присказку дядька и тоже напустил сырости на глаза.
Несда кинулся ему на шею.
В конце концов, в Новгороде тоже неплохо побывать. Там стоит своя Святая София, и при ней непременно есть книжня, а в книжне, как положено, — ученые книжники. А еще, говорят, в реке Волхове водится злой зверь коркодил, на которого любопытно поглядеть, хоть одним глазком. С таким храбром, как Душило, будет не страшно.
«Вернусь из Новгорода — там решу, что дальше делать», — подумал он.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КНЯЖИЙ ГНЕВ
1
Осеннее бабье тепло запоздало, но было не в пример ласковее минувшего гнилого лета. В устье Почайны судов не счесть — варяжские толстобрюхие кнорры и пронырливые шнеки, славянские большие лодьи, легкие скедии и однодеревки со всех концов Руси, а больше всего смоленских. От парусов самых разных расцветок и узоров пестрит в глазах. Издали, с Боричева взвоза, кажется, что кораблям тесно: беспорядочно толкутся, брякают друг о дружку бортами и веслами, вот-вот который-нибудь пойдет ко дну. При взгляде с пристаней все выглядит иначе. Кормчие сноровисто лавируют, ворочая рулевыми веслами, находят удобные пути для судов. Каждый знает свое место и, как лебедь в стае, никогда не перепутает, не налетит на другого, не заденет крылом. Стройный порядок царит на пристанях. Одни подходят и разгружаются, другие берут на борт товар и уплывают, третьи стоят подолгу, никому не мешая.
