— Чего уж там, — сказал, не подымая глаз, Владимир. — Нынче правда твоя. Велел батюшка звать Словишу.
3
Сидя в порубе, Словиша многое успел узнать. Охранники были добрые, с тоски заговаривали с ним, даже угощали медом. Рассказывали о походе Святослава на Переяславль, о приезде в Новгород. Чуял Словиша — ветер подул в другую сторону. Скоро и про него вспомнят.
Будто в воду глядел. Вспомнили.
Пришел веселый Широнос, длинный, скуластый и курносый вой, отомкнул решетку.
— Вылезай!
Пока Словиша отряхивал приставшую к кафтану солому, торопил его:
— Не гомозись. Аль приглянулось в норе?
— Сам с мое посиди, — отвечал Словиша, подымаясь по спущенной в поруб лестнице.
— Ишь, медведище какой, — сказал Широнос, разглядывая обросшего волосами, растрепанного Словишу.
— Не у тещи был на блинах, — дерзко ответил Словиша.
— Язык-то укороти, — посоветовал Широнос и шмыгнул.
Словиша расчесал пятерней свалявшуюся бороду. От яркого света, ударившего в лицо, закружилась голова.
— А белый-то, — удивился Широнос. — Всего насквозь видно.
— Добрый ты…
Глаза стали привыкать к свету. Приставив ко лбу ладонь козырьком, Словиша разглядывал воя.
Широнос смущенно переминался с ноги на ногу.
— Аль вовсе от людей отвык? — спросил участливо. Покашлял, перехватил осклепище копья:
— Пойдем, коли так…
Они пересекли заполненный людьми двор, поднялись на крыльцо княжеского дворца. В сени Широнос входить не стал, пропустил Словишу вперед и закрыл за ним дверь.
Войдя, Словиша огляделся: все, как прежде, все, как и раньше было. Не раз пировал он за этими широкими дубовыми столами, не раз держал с Пребраной совет. Много воды утекло в Волхове с тех пор — вон уж и снега стаяли, и деревья распустились, за окном — зеленый пойменный простор.
В порубе всегда было темно и холодно.
Вошел Кочкарь, неодобрительно оглядел Словишу, не сказав ни слова, вышел. В дверях снова появился Широнос. Поманил дружинника пальцем:
— Подь сюды.
— Никак, Святославову милостнику не приглянулся? — удивился Словиша.
— В баньку велено тебя сводить.
— Ишь ты! — с удовольствием крякнул Словиша. — Гляди, Широнос, нынче я у князя в почете.
— На меня обиды не держи, — попросил его вой.
— А мне на тебя обижаться нечего, — успокоил его Словиша. — Кабы не ты, сдох бы я в своей норе.
— Человек ведь…
— Бросали — не спрашивали.
— Воля князева.
— А печаль наша.
В баньке Словиша совсем отошел. Широнос похлестал его веником, постриг бороду и усы, сам удивился:
— И не узнать тебя ноне.
В предбаннике уже лежал на лавке бережно сложенный новый кафтан — точь-в-точь на Словишу, словно по мерке шит. Штаны — тоже новые, новые сапоги.
— Нет, не в обиде я на князя, — шутливо говорил Словиша, перетягивая тонкую талию шелковым пояском — живота у него не было, совсем провалился, как у борзой.
— Грех обижаться на князя, — поддакивая ему, льстиво сказал Широнос. — Князь на то и князь.
— Да и мы с усами! — отозвался Словиша. Радовался дружинник, что на воле, что дорога ему лежит не иначе как во Владимир.
Святослав принял его ласково, указал садиться на лавку. Сметливые отроки налили в чаши вина. Исчезли тихо, как тени.
Вошел Кочкарь, встал позади князя, пристальным черным глазом оглядел Словишу (второй глаз был прикрыт повязкой).
Святослав, поднимая чашу, сказал:
— Во здравие брата нашего князя Всеволода.
Отпил глоток, поставил чашу перед собой, охватив ее обеими ладонями.
— Во здравие, — сказал Словиша и тоже отпил голоток.
Святослав улыбнулся. Улыбнулся и Кочкарь. Понравилась им сдержанность Словиши, оценили они и его догадливость. Значит, разговор будет не долог.
Снова в сенях появились отроки, снова разлили по чашам вино. Теперь чаш было три.
— За твое здравие, князь, — сказал Словиша и, как и прежде, отпил глоток.
— Недорога гостьба, дорога дружба, — сказал Кочкарь и выпил свою чашу до дна.
— Как в гостях ни хорошо, а дома лучше, — с лукавинкой намекнул Словиша.
Святослав задумчиво потеребил бороду украшенной перстеньками рукой: умен Всеволодов дружинник, ох, до чего умен. С таким не дело ходить вокруг да около. Одно только слово сказал, присказка вроде, безделица, а все понятно: и то, что они здесь не у себя на Горе, и то, что ему пора во Владимир.
О том же подумал и Кочкарь.
Святослав сказал:
— Брату нашему князю Всеволоду передашь поклон. Скажешь: зла на него у сердца я не храню. Глеба, мол, жду, а за Романа пусть не гневается.
— Все передам, как велишь, князь, — сдержанно поклонился Словиша.
— Сговорено — как узлом завязано. Святослав облегченно вздохнул.
Словиша встал. Кочкарь шагнул вперед, положил руку ему на плечо.
— А теперь, как заведено, — сказал он, — скрепим уговор по обычаю.
Святослав целовал крест, отроки принесли и сложили на лавке княжеские дары. Кочкарь сам повязал Словише меч с украшенной золотом и черненым серебром рукоятью.
А за стеной, в трапезной, все уж было приготовлено к пиру: длинные столы ломились от яств, вин и медов. На лавках сидели кончанские старосты и дружинники, во главе стола — архиепископ и посадник Завид Неревинич, по другую сторону — Святослав с Владимиром, Кочкарь и Словиша.
Пировали до поздней ночи, здесь же, на лавках, спали. Отоспавшись, снова садились за столы.
Во хмелю да в суматохе некому было следить за Словишей. Пробрался он вечером к Пребране в терем. Поскребся в дверь. Открыла ему Панка, тихонько, по-заячьи вскрикнув, отступила за порог.
Княгиня, склонившись над книгой, сидела у стола. Толстая оплывшая свеча бросала свет на ее задумчивое лицо, золотила упавшие на лоб нити волос.
Увидев Словишу, Пребрана встала, Панка юркнула за дверь, но княгиня остановила ее и велела вернуться. Панка растерялась, но ослушаться ее не могла. А вернула ее Пребрана не без умысла — чтобы после не было пересудов: неспроста же приставила к ней свою девку Васильковна.
Словиша понял княгиню и, поклонившись ей, спросил, не передать ли что Всеволоду: завтра отъезжает он из Новгорода во Владимир.
— Бог тебе в помощь, Словиша, — сказала Пребрана. — Остерегайся в пути лихих людей. А дядьке моему Всеволоду передай, что с мужем живем мы в ладу да в мире. Хотела б увидеть его, поклониться праху батюшки. Но расставили охотники в лесах силки, тугие луки держат наготове.
— Есть у меня и глаза, и уши, — сказал Словиша. — А ты, княгинюшка, шибко-то не тоскуй. Скоро возвращусь я — буду снова подле тебя.
— Гляди, не задерживайся, — и она осенила его крестным знамением.
4
В Торжке Словиша ночевал с купцами. Народ ушлый, вели купцы обозы с солью из Галича, рассказывали о тамошних делах. Одни поругивали Ярослава, заступались за сына его Владимира, другие честили жену его Ольгу, а вместе с ней и своевольных бояр, спаливших на костре любовницу Осмомысла Настасью.
— Житья не стало простому люду. То поляков зовут, то угров, — говорили они. — Вот и в Киеве нынче неспокойно.
— Опять пошла усобица.
— На дорогах разбой…
— Сами князья хуже татей…
— В одном только Владимире и живут купцы. Поприжал Всеволод бояр, вывел крамолу.
— Крут, а справедлив.
— Одно слово — хозяин…
Приятно было Словише слушать такое про своего князя. Купцы спрашивали его:
— А ты-то отколь будешь?
— Из Новгорода.
— А куда путь держишь?
— Куда держу, про то ветер знает.
— Ишь ты, какой скрытной.
— Сказал бы словечко, да волк недалечко, — отшучивался Словиша. — Сами про татей сказывали.
— А может, ты и есть тать, — уставился на него могучий мужик, молча сидевший у печи.
Мужика этого Словиша приметил еще с вечера: вроде бы и такой, как все, а вроде бы и нет. Глядит угрюмо, из-подо лба, улыбается — кривит нижнюю губу. Молчун.
