— Т-а-ак, — сумрачно протянул купец и, явно волнуясь и что-то решая, молчаливо заходил по покоям. Затем он ступил к Лазутке и молвил:
— А что ты скажешь, дорогой зятек, если мы с Секлетеей к дочери жить переедем? Как, мать, ты согласна?
— Да я хоть сейчас, государь мой! Нет мне житья без деточек.
Лазутка ошарашенными глазами уставился на тестя.
— А как твоя торговля, Василий Демьяныч?
— Хватит, наторговался! — без колебаний ответил купец. — В могилу всё с собой не заберешь. Хватит!
— А дом на кого оставишь?
— На слуг своих, Митьку да Харитонку, да на сенную девку Настену.
— А не разворуют? Глянь, сколь у тебя добра. А товара всякого?
— Я уж обо всем подумал, Лазута Егорыч. Всё добро и товары превращу в деньги. А с деньгами я и в твоей скрытне пригожусь.
— Круто же ты повернул, Василий Демьяныч. Круто!.. Но коль ты и в самом деле хочешь ко мне перебраться, то это другой разговор. Но допрежь мне надо с боярином Корзуном потолковать. Думаю, ты человек не болтливый, боярин возражать не будет. Завтра всё и обговорим.
На другой день Лазутка вновь вернулся к Василию Демьянычу и завил:
— Едва уговорил боярина.
— Аль боится, что ваш отай выдам? — нахмурил колосистые брови купец.
— Да не в том дело, Василий Демьяныч. Ты ведь в Ростове Великом самый именитый купец, немалую пользу городу оказываешь. Сам ведаешь, на доброй торговле города держатся. Тебя не токмо боярин, но и княгиня Мария с князем Борисом почитают. Жаль с таким купцом расставаться. Так и Неждан Иванович молвил.
Василий Демьяныч довольно крякнул. Чтят его удельные властители. Еще бы! Немало казны он жертвовал на храмы, монастыри, войско и градские нужды, особенно на новый Княгинин монастырь, за что ему Мария Михайловна низко поклонилась, да еще молвила при всем честно народе:
— Если бы такие пожертвования вносил каждый боярин и купец, то монастырь давно бы был возведен. От всего православного люда земно кланяюсь тебе, Василий Демьянович. Бог за щедроты твои воздаст сторицею.
Уважали, зело уважали купца Богданова в Ростове Великом. Он никогда не был скупердяем.
— А еще боярин Неждан Иванович молвил так, — продолжал Лазутка. — Купец — человек вольный, и никто не может ему приказать всю жизнь заниматься торговлей. Пусть с Богом едет к семье. Он и так уже гораздо послужил Ростову Великому.
— И еще раз послужу. Добрую половину казны передам родному городу. Никто в обиде на меня не останется.
* * *
— Ничего себе, скрытня, — подивился купец. — Да тут целое село.
— Село, Василий Демьяныч. Мужики назвали его Ядровым. Так что, прошу любить и жаловать.
— Многонько изб нарубили.
— И даже храм Божий стоит. Слава тебе, пресвятая Богородица, — перекрестилась на одноглавый шатровый купол, ослабевшая за дорогу Секлетея.
По Ядрову разносился дробный и звонкий перестук молотов, над кузнями взмывали в небо черные и сизые дымы.
— Да тут и ковалей, никак, слава Богу, — не переставал удивляться Василий Демьяныч. — Глянь, Секлетея, сколь молодых парней и мужиков по селу шастает. Ну и ну!
— То будущие княжьи дружинники. Выучку ратную здесь проходят.
— Да я многих в Ростове видел. Народ толковал: в бега ударились. Так вот они куда подались. Ловко же княгиня Мария придумала.
Лазутка лишь лукаво посмеивался. Ведал бы купец, куда бежали много лет назад они с Олесей. В глухой лес, к бортнику Петрухе, кой ныне ходит в сельских попах. Но не всё сразу купцу выложишь: он и так многому поражен. А впереди его ждут новые удивления. Ведь своих внуков он в последний раз видел в Угожах, перед ордынским вторжением, а с той поры уже миновало четырнадцать лет.
— А вот и изба моя, Василий Демьяныч.
Купец глазам своим не поверил. Ну и зятек! Такую избу отгрохал — на загляденье. Высокая, просторная, нарядная, изукрашенная дивной резьбой, на высокой подызбице; с крытыми сенями, летними повалушами, горницами и светелкой с тремя оконцами. А на дворе сколь всяких добротных построек! Такая изба и двор могут любую улицу Ростова украсить.
Порадовал зятек, зело порадовал. Вот что значат сноровистые работящие руки.
— Дочка с внуками дома ли? — с нетерпением в голосе, вопросила Секлетея.
Лазуткуа, глянув из-под ладони на солнышко, утвердительно молвил:
— К самому обеду приспели. Милости прошу Василий Демьяныч и Секлетея Гавриловна.
Олеся, увидев родителей, вначале изумилась, а затем со счастливыми слезами кинулась к отцу.
— Тятенька, родненький ты мой!
Обвила шею горячими руками, прижалась к груди, и всё ликующе говорила, говорила:
— Радость-то какая, Господи! Радость-то!..
Затем настал черед обнимать и целовать заплаканную Секлетею. Василий же Демьяныч с неподдельным изумлением уставился на трех дюжих парней, застывших у стола.
— Господи! Вымахали-то как! — ахнул купец. — Нет, ты глянь, мать. — Одно ведаю: внуки мои. А вот кто из них Никита, Егор и Васютка?… Нет, пожалуй, Васютку узнаю. Он, как сказывал зять, на Олесю похож. Так и есть. Весь в мать. А ну иди ко мне, младшенький.
«Младшенький» — парень лет шестнадцати — красивый, с кудрявыми русыми волосами и васильковыми глазами, залился алым румянцем и подошел к Василию Демьянычу.
— Здравствуй, дед.
— Васютка…Дорогой ты мой внучок, — растроганно произнес Василий Демьяныч, и из глаз его скользнула по наморщенной щеке счастливая слеза.
Глава 8
ВСЁ ИДЕТ ОТ СЕРДЦА
Когда родился Глебушка, радостная Мария молвила Васильку Константиновичу:
— Кого ждали, того Бог и дал. А дальше мне девочку хочется. Согласен, любимый?
— Будет и девочка, коль моя женушка пожелает, — весело отозвался Василько.
Но мечте княгини не довелось сбыться: вскоре любимый супруг ушел с дружиной на реку Сить и не вернулся.
Сожалея о несостоявшейся дочери, Мария Михайловна, как-то незаметно для себя, исподволь перенесла свою материнскую любовь на юную супругу боярина Корзуна. Чем чаще она бывала у Неждана Ивановича, тем всё больше ее очаровывала Любава. Была она умна, сообразительна, добра, ловка и подвижна, всё спорилось в ее ладных руках.
Нередко Мария Михайловна заходила в светлицу, где Любава Федоровна, вместе с сенными девушками, занималась рукоделием. Занятие довольно сложное и тонкое, ему надо обучаться не только долгими месяцами, но и годами. А вот Любава Федоровна, всем на удивленье, наловчилась шитью шелками, жемчугом и золотом за какие-то семь недель. Из-под ее ловких рук выходили чудесные изделия, низанные мелким и крупным жемчугом. И что самое поразительное, без всякой канвы, остротой и точностью своего безукоризненного зрения, безупречной разметкой, она расшивала крестом шелковые тончайшие или аксамитные ткани, где в необыкновенной гармонии сплетались яркие лесные и луговые цветы и травы.
Диковинным изделиям молодой Любавы поражались и сенные девушки, и боярыни, сопровождающие княгиню, и сама Мария.
— Какая же ты у нас искусная мастерица, — восторгалась Мария Михайловна.
Любава, когда ее восхваляли, всегда смущалась, упругие щеки, словно со стыда, вспыхивали ярким румянцем.
— Да ничего особенного, княгиня матушка. Можно гораздо лучше шитье узорами украсить… Надумала я к большому церковному празднику, изготовить в твой Спасо-Песковский монастырь, княгиня матушка, расшитые ткани и антиминсы[274]. Да вот только справлюсь ли?
— Благодарствую, Любава Федоровна. Сочту за честь увидеть твои чудесные изделия в монастыре. Справишься. Руки у тебя золотые. Но вышиваешь ты не только своими руками славными, но и сердцем душевным. Без того никакое доброе творенье невозможно. Всё идет от сердца.
Не было недели, чтобы Мария Михайловна не встречалась с Любавой, а когда княгиня почувствовала, что супруга Неждана Ивановича искренне потянулась еще и к книгам, то несказанно обрадовалась и стала посещать вместе с ней Григорьевский затвор, где размещалась богатейшая библиотека. Нежно смотрела, как Любава с упоением впитывает в себя древние рукописные книги, и довольно думала:
