– Кто князя порешил?
– Не ведаю, всю охорону его положили, крепкая рубка была, трупы своих и раненых они забрали, – смывая кровь, глухо отвечал старший охоронец. Он наскоро отёр лик и руки и заспешил в терем. – Одно скажу, коли помедлим с отъездом, то и нас та же участь ждёт! – бросил он на ходу.
– Селезень, отчего я должна бросать всё и убегать среди ночи, разве нельзя до утра подождать? – возмущалась Любава, но вещи меж тем собирала.
– Нельзя, хозяйка, мы в опасности…
– Так и что, князь нас в обиду не даст, ты послал к нему?
– Нет более князя, Любава! – через силу выдавил охоронец.
– Как нет, ты что такое речёшь, утром только был здесь?..
– Убит князь, и вся его охорона…
Жена замерла, не веря услышанному.
– Где он? Хочу его увидеть! – проговорила она чужим голосом.
– Не можно, Любавушка, – впервые ласково, а не как всегда сурово, молвил старший охоронец. – Изрублен он весь, о дочери думай сейчас, а князя лепше запомни таким, каков он был, когда прощались утром, – живым и любящим тебя. Давай скорей, горлица моя, можем не поспеть, каждый миг дорог!
Уже сидя в возу со спящей дочерью на руках, сквозь пелену льющихся из очей слёз узрела Любава в свете двух факелов, как внесли в терем нечто, завёрнутое в плащ. Потом самый старший из воинов седовласый дядька Мотыль что-то рёк, обращаясь не то к стоящим скорбно воинам, не то к тёмному осеннему небу, закрытому тучами. Обойдя терем вокруг, Мотыль, произнося какие-то слова, стал поджигать хоромину со всех четырёх концов.
Любава расширенными очами глядела на сие непонятное деяние, и на то, как быстро возгорелись и ярко заполыхали сухая солома и ветви, положенные у стен, и Огнебог начал своими оранжевыми языками лизать углы сруба ладного терема – места недолгого их с князем счастья и утех. Молодая жена не разумела всего случившегося горя, но чуяла душевную боль, страх и пустоту, и только крепче прижимала к себе спящую дочурку.
Ворота открылись, и небольшой обоз из нескольких возов и конной охороны двинулся в ночной осенний лес. По просторному двору, освещённому ярким светом горящего терема, метались работники, сбиравшие добро, орудия труда, запасы провизии из лабазов и амбаров, оставшиеся возы, коней, упряжь, коров и прочую живность.
С тёмного неба упали первые капли, потом их стало больше, они чаще застучали по сырой земле, укрытой опавшей листвой, по чахлой осенней траве вдоль дороги и по войлочному козырю воза, под которым, сжавшись в комок, беззвучно, чтобы не разбудить дитя, плакала молодая, ладная ликом и телом, ещё утром такая счастливая Любава, последняя жена в явском мире, которую любил и о которой заботился старый князь Игорь.
– Ты, наверное, сейчас уже в Ирии, любый, зришь на нас с дочерью, да помочь не можешь, – тихо шептала враз потерявшая всё Любава.
То ли на самом деле, уносясь в огненном вихре в Сваргу, душа Игоря глядела на скорбный караван, то ли так совпало, но старший охоронец Селезень в тот самый миг тоже говорил с душой князя.
– Видишь, княже, как оно сталось, ты уже там, а мы на переходе, кто из нас и как быстро за тобой последует, а кому ещё пожить в яви предстоит, неведомо.
– Может, стоило запереться в подворье и попытаться продержаться до подхода наших? – неуверенно спросил один из трёх киевских дружинников, что ехал рядом со старшим.
– Хм, наших, говоришь, а это кого? – ответил как всегда кратко Селезень.
– Так киян же, мы, как-никак, охоронцы княжеской сотни! – возмущённо молвил молодой киевский дружинник.
– Ага, охоронцы, а ничего, что нам, лепше чем кому, ведомо, кто настоящая мать княжича Святослава? – снова вопросом ответил старший охоронец.
– Ну, тогда к древлянскому князю под защиту идти надобно, – не сдавался молодой воин.
– А кто князя Игоря и наших с тобой сотоварищей во главе с сотником насмерть посёк? Тут земля древлянская, вряд ли воины чужие к сему руку приложили, – снова ответил Селезень, и добавил: – На десяток больше положить, или меньше, то, разумею, для тех, кто князя умертвил, совсем не важно.
Отряд приблизился к небольшому броду через лесную речушку. Селезень подозвал Мотыля и что-то ему сказал. Старый воин кивнул и поспешил в голову унылой вереницы из нескольких возов, поведя караван дальше. И только последний воз, в котором сидела Любава, остался, охраняемый тремя воинами во главе с Селезнем. Когда караван скрылся в темноте леса, и звук конских шагов и скрипа колёс растаял средь шелеста затяжного дождя, старший махнул рукой, и возница, войдя в брод, развернул воз и осторожно поехал по руслу речушки вслед за тремя воинами вверх по течению, чтобы не оставалось никаких следов.
Едва засерело утро в сыром лесу, продрогшем от дождя, который всё лил и лил, как у ворот высокой изгороди тенями выросли варяжские воины во главе с Чеканом. Они ступали осторожно, оставив коней на олесье. Тишина и запах гари сразу насторожили воинов, они заторопились, попробовали налечь на ворота, и те вдруг легко открылись. Вместо великолепного трёхъярусного терема очам предстало дымящееся пепелище.
– Как так, кто же их упредить мог? Мы ведь только своих убитых и раненых отвезли, и сразу сюда? – удивлённо вертел округлой головой в волчьей шапке крепкий варяг из вильцев.
– Коль терема более нет, так хоть в конюшне обсохнем да отогреемся, она уцелела, – предложил высокий и худой полусотник.
– Я тебя сейчас отогрею плетью промеж лопаток, Жердяй! – рассерженно рыкнул на него Чекан. – Видишь, следы от обоза, хоть и почти размытые, за ночь он далеко не ушёл, может в какой веси от дождя хоронится. По следам, в погоню! – приказал он полусотнику. – Как настигнете, никого в живых не оставлять, коней да возы заберёте – и в Искоростень, на наше подворье, уразумел?
– А ты куда, Чекан? – растерянно вопросил долговязый полусотник.
– Я в Киев, всё, пошевеливайтесь, и помни, никого! – и Чекан с шестью крепкими охоронцами ускакал прочь.
Глава одиннадцатая
Огненное сватовство
Свенельд вошёл в покои Ольги, что случалось крайне редко, и тяжко опустился на лаву. Лик его был бледен, сильные руки с рыжеватыми волосками над костяшками пальцев слегка подрагивали. Воевода молчал. Ольга ещё в ночной шёлковой сорочке с небольшими строчками красных обережных узоров по вороту и подолу, впилась в вошедшего встревоженным взором. Зрелое, но ещё сохранявшее статность тело, внутренне затрепетало.
– Что?.. – сдавленным от страха и волнения голосом не то прошептала, не то проговорила княгиня.
– Всё, – кратко молвил воевода и поднял, наконец, на княгиню очи, янтарная глубина которых потускнела и словно сомкнулась, не отражая никаких чувств.
Ольга, помолчав некоторое время, вдруг разом обмякла и обессилено опустилась на резное ложе, на очах её выступили слёзы.
– Что ж мы с тобою, Свен, сотворили, это ведь грех смертный, не замолить теперь, грех, грех…. – сильное тело жены сотрясалось от рыданий.
– Ты же сама мне рекла, что поклялся Он извести папских людей в Киеве и Искоростени под корень, а пастора повесить, как в своё время дядька Ольг Энгельштайна в Искоростени вздёрнул, забыла? – жёстко молвил Свенельд, постепенно овладевая собой. Встав с лавы, воевода присел на ложе рядом с Ольгой и принялся успокаивающе поглаживать её простоволосую голову, рамена, покатую спину, при этом речь его стала тоже мягкой и успокаивающей. – К тому ж подозревать он стал про нас с тобой, любая, нельзя более тянуть было, ты ж разумная, сама всё ведаешь. Зато теперь сына забрать из Новгородчины сможешь, при тебе будет расти малец, как мечтала.
В сей миг оба поглядели друг на друга, и Ольга тихо прошептала, прервав рыдания:
– А… Она? – Княгиня помолчала. – И что, ежели проболтаются верховоды искоростенские или те пришлые варяги, слух по Киеву поползёт, который и без того уже начал, будто туман, вокруг терема клубиться? – отирая слёзы небольшим мягким платом из древесной шерсти, уже больше деловито спросила Ольга.
