— Да…
— И в доме ждет тебя верный друг, когда-то давший тебе славянскую роту на верность?
Мономах ахнул:
— Боже правый, ты все знаешь!..
— Я не знаю, мой князь, как его зовут, но чувствую, что он стал большим начальником.
— Его зовут боярин Ратибор, — сказал окончательно растерявшийся Мономах. — Прошу в мой дом, кудесник и вещун.
Они подошли к дому, и Мономах вежливо пропустил первым гостя.
Войдя в дом, Меслим низко поклонился Гите, опустился на одно колено и почтительно поцеловал подол ее платья.
— Приветствую ваше величество.
— Кто ты, странник? — спросила Гита.
— Это мой новый друг и покровитель, вещун и кудесник, — ответил за Меслима Мономах.
— Друзьям всегда рады, — крутым басом пророкотал Ратибор, выходя на голоса из соседней столовой залы. — Я — наместник великого князя Киевского Святополка Изяславича. А ты кто, странник?
— Я иду от днепровских порогов по зову снов князя Мономаха, господин наместник. Зовут меня Меслимом, я из племени торков.
— Новых друзей встречают пиром, — Ратибор склонил голову. — Так не накрыть ли нам столы?!
— Пир!.. — подтвердил Мономах. — Эй, кто там?..
Столы были накрыты со всей возможной быстротой. Руководил этим, как всегда, личный слуга Мономаха Павка, который за время службы у князя стал и верным его другом, и даже советником.
— Прошу, ваше величество! — Павка склонился в поклоне пред Английской королевой. — Прошу, князья и бояре, гости и странники!..
На второй день этого торжества наместник великого князя Киевского боярин Ратибор поднялся с места не для хвалы, не для славы, а чтобы, как он сам признался, поведать бытующую в этих краях легенду. Рассказывал он ее весьма обстоятельно, поскольку и сам был человеком обстоятельным, то есть так длинно, что придется передать ее в некотором сокращении. Итак:
2
Это случилось в те времена, когда еще не было любви, а если порою и случалась, то доставалась она считаным избранникам судьбы. Мужчина относился к женщине, как пахарь к ниве, а женщина ждала от него еды и защиты.
На краю степи стояло селение, жители которого в поте лица взращивали хлеб свой. Из степи плыло настоянное полынью марево, и девушки вечерами выходили за околицу и подолгу, пьянея и ужасаясь, вдыхали степной ветерок.
Из Дикой Степи приходили дикие орды. С гиком и конским топотом врывались они в селения и первым делом вырезали всех мужчин, добивали раненых, убивали стариков и старух, сгоняли в кучу детей. И только женщин до поры не трогали: им предстояло утолить неистовую ярость победителей.
И они утоляли ее…
Их распинали на супружеских ложах, в дорожной пыли, у семейных очагов. Распинали на глазах матерей, подруг, детей под гогот победителей и стоны умирающих. Их рвали за волосы, их били о землю, их топтали, мяли, кусали, кромсали, и белые обнаженные тела напрасно молили небо о пощаде.
Только тогда победители уходили. Насытившиеся, усталые, опьяненные. Уходили, приторочив к седлам головы побежденных мужчин и гоня перед собою полоненных детей: поверженный народ подлежал полному уничтожению. Уходили в степь, и, когда переставала вздрагивать земля от топота копыт, в селении раздавались стоны, от груды мертвых ползли те, кто еще мог ползти. Ползли девочки с окровавленными бедрами, ползли женщины с рассеченными грудями, ползли старухи с обломками стрел в костлявых спинах. Ползли онемевшие в четырнадцать и поседевшие в десять. И надо было жить дальше. Надо было жить, позабыв о собственном позоре и собственной боли. Но прежде чем начать жить, надо было забыть прошлое.
И они — забывали. Кто — сразу, вонзив в искусанную шею обломок клинка. Кто — постепенно, залечивая раны и заглушая память. Кто — навеки утратив в воспаленном мозгу свое имя, память о своих детях и своем позоре.
А через положенный природой срок они начинали рожать. Рожать в муках, и радоваться каждой новой жизни, и хранить ее, и воспитывать. И так было издревле, и так по сей день, потому что все мы, все без исключения — дети женщин. Только дети женщин.
3
Только Ратибор закончил свой рассказ, как верховой, раненный в битве с кочевниками, принес тревожное известие о налете орды из Степи Половецкой на поселения русов. Князь Мономах как хозяин дома лично встретил гонца, подал ему еду и питье, усадил на лучшее место. Посланец, подкрепив силы и малость поостыв, рвался рассказать все, что знал, что видел своими глазами.
— Дозволишь, князь?..
— Может, до завтра подождем?
— Нет, нет!..
— Тогда рассказывай, чем душа переполнена.
— Это — степняки… — Говорил гонец путано, сбиваясь, повторяясь то и дело. Речь его была настолько пересыпана ненужными подробностями, что слушатели зачастую не понимали, о чем, собственно, рассказ. Князю Мономаху впоследствии пришлось с помощью друзей его восстанавливать. И вот что из этого сложилось.
Кочевники появились не так давно и из Дикой Степи до сей поры не выходили. Высылали только свою разведку, но она всегда скрывалась раньше, чем наши конники подбирались к ней. Себя эти кочевники куманами называют, а мы их половцами зовем, поскольку в поле они. Все на конях, которые быстры, злы и послушны. Нападают издалека, осыпая сплошной стеной стрел. Отличные лучники, но рубки избегают, предпочитая стрелы и легкие дротики, арканы и боевые дубинки. Все время стремятся разрезать наш строй, окружить отрезанные части и засыпать их стрелами и дротиками.
— И чего они из Степи в наши земли лезут… — вздохнул Мономах.
— Известно: за добычей. А добыча — дети и девушки, скот и имущество. При этом убивают всех, кроме детей и совсем молоденьких девушек. Селища наши жгут беспощадно, одно ровное место остается.
— Я еще отроком был, когда отец говорил мне о них как о главной опасности для Руси, — нахмурился Мономах.
— А злы! — воскликнул гонец. — Не в одиночку злы — купно, обществом.
— Купно, — повторил князь Владимир и опять вздохнул. — Ладно. Иди отдыхать, добрый человек. А мы тебе пока баньку истопим и лекаря с костоправом найдем.
Павка проводил нежданного гостя в опочивальню, а Мономах, оглядев присутствующих, сокрушенно прихлопнул ладонью по столу:
— Вот что творится…
— Врет, — спокойно сказал на это Меслим. — Завтра опомнится, расскажет правду.
К утру вчерашний гость проспался и сам спустился в столовую к началу трапезы.
— Виноват, — сказал он, потупив взор.
— В чем? — спросил Мономах.
— Прости меня, князь…
— За что?
Гость молчал, опустив голову.
— Что же молчишь? — спросил Меслим.
— Молчу потому, что совестно стало…
— Говори, — велел Мономах.
— Я дружинником был когда-то. В боях участвовал, рану получил, и меня мой боярин послал за этим участком границы приглядывать. А я труса спраздновал. — И опять замолчал.
— Ну? — поторопил Мономах.
— Совесть заговорила? — усмехнулся Меслим.
Бывший воин горестно вздохнул.
— На коне усидишь? — спросил Мономах.
— Лучше, чем на ногах устою.
— Бери коня, скачи назад и передай помощнику боярина Ратибора, что стоит на границе дозором, чтоб немедля ко мне выезжал.
Воин встал, и его чуть качнуло.
— Готов, — усмехнулся Меслим.
— Сначала поешь, — улыбнулся Мономах.
— Время потеряем.
— Гостя голодным не отпускают. Павке моему скажи, чтоб накормил от пуза.
— Благодарю, князь.
— А потом — прямо к помощнику. Чтоб тут же выехал. Немедля.
— Будет исполнено. — Гонец поклонился и вышел.
4
Часа через два приехал помощник Ратибора. Ладный молодой парень, уже заработавший шрам на щеке.
Норовил упасть на колени, да Мономах строго остановил его:
— Ты что?
— Виноват, великий князь.
— Я не великий!
— Да я…
— Докладывай. Скольких там женщин половцы обесчестили?
