Кебун продолжил рассказ.
— Мяндаш почти вывез Солнце на небо. Зимняя тьма над землей рассеивалась. Люди, олмынч-саами, выходили из жилищ и радовались свету. Но Каврай-олмак не сумел закончить колдовство. Мяндаш велел своим детям разбудить медведя. Талла залез на Сейдапакх, где сидел Каврай, и заревел. Каврай перестал грызть рог и от испуга закричал на медведя. В тот же миг золотой рог рассыпался в его руках. Колдовство Каврая больше не связывало Мяндаша, и он отвез Солнце в его зимний дом. Тогда Каврай убил таллу, который испортил его колдовство. С того дня волки и собаки, творения Каврая, враждуют с детьми медведя.
Колдун вспомнил про свою лебму и одним духом опустошил плошку. С громким звуком втянул в себя остатки.
— Из рассыпавшегося золота Каврай сделал бубен и натянул на него шкуру убитого таллы. Священная скала с тех пор зовется Куамдес-Коль-Пакх. Скала Золотого Бубна. На ней сидит бог Каврай-олмак, который дает кебунам силу.
— Скала Золотого Бубна, — медленно, словно пробуя слова на вкус, повторил гость.
— Бубен скрыт в ней, — хитро прищурился лопарь. — Ты не нашел его, Мэтар-Тан. Он хорошо спрятан.
— Я не искал его, Карнэсь.
— Ты не мог знать про Золотой Бубен. Ты не саами. Ты тайа, чужак.
— Для чего же ты открыл мне эту лопскую тайну?
— Дальше тебя она не уйдет, Мэтар-Тан, — мелко рассмеялся кебун. — Слушай, что еще тебе расскажу. На Скале Золотого Бубна встарь приносили в жертву пленников из воинов чуди. Это было, когда чудь шла нагоном на нашу землю и убивала саами. В обмен на жертвенную кровь Каврай-олмак давал кебунам и нойдам силу для одоления чуди. Саами плохо воюют оружием, но хорошо воюют хитростью. Духи помогают саами. Только войн давно не было. Чудь давно не приходит, не убивает. Пленной чуди у саами не стало. Бог Каврай не захотел в жертву олешков и ушел со священной скалы... Потом вместо чуди пришли люди рууш. Ты, Мэтар-Тан, рууш.
— Я не воюю с саами.
Гость провел ладонью по глазам, словно устал или снял налипшую паутинку. Помотал головой. Кебун удовлетворенно наблюдал за ним.
— Твой бог Крыст воюет через тебя. Ты большой человек, тайа. Сильный человек. Можешь поднять сразу трех... четырех саами. Но ты не смог сбросить в море сейдакедьке бога Каврая. Этот сейд пустой много лет, бог ушел из него. А ты все равно не сумел повалить его.
— Камень велик и тяжел...
Гость с усилием ворочал языком, чтобы произнести эти несколько слов. Кебун снова рассмеялся и потер ладони.
— Хорошо, что рууш Тэдорэт ушел и ты остался один. Но тебе надо было уйти с ним. Наши боги не хотят, чтобы ты жил здесь. Я спрашивал свой куамдес, какой жертвы хотят боги. Сайво ответили — тебя, Мэтар-Тан.
— Меня?.. Как же ты сможешь меня...
Гость снова тряхнул головой, прогоняя туманную пелену, вставшую перед глазами. Но движение вышло медленным и нелепым. Тело придавило к земле, будто на него навалился некто невидимый и огромный, вроде медведя: он не мог ни поднять руки, ни распрямить ноги.
— Ты опоил меня, Карнэсь... Лживый колдун...
Кебун легко подскочил на своих коротких ногах и приблизился.
— Карнэсь не лживый. Он делает и говорит то, что велят ему боги. Мэтар-Тан хороший враг, сильный, смелый. Саами будут помнить тебя, уважать. Карнэсь сделает так, что Мэтар-Тан не увидит своей смерти, не почует ее.
Он коснулся рукой плеча гостя и толкнул. Безвольное тело, слишком большое для лопской вежи, повалилось на оленьи шкуры.
...Тесная бревенчатая клеть, вроде бани. Дверь с низкой притолокой и мутное слюдяное оконце в два кулака, узкая лавка — ничего больше. Клеть заперта изнутри деревянным брусом в упорах на ободверинах.
Сквозь слюду видны тени, похожие на человечьи. Они двигались, уходили, возвращались. Приникали с той стороны к окну, тоже пытались высматривать. За дверью слышалось глухое копошенье, будто ворочалась тяжелая туша и пыхтела, царапала когтями доски.
Вдруг застучало, быстро, дробно, как птица клювом по дереву. Дверь сотряслась — кто-то навалился, пробуя на прочность. И раздался знакомый, казалось, давно забытый голос:
— Открой, Митрофан!
Нет, его нельзя забыть. Эти воспоминанья об омерзительном, поганом, нечеловеческом невозможно сложить на самое дно памяти и там сжечь. Они будут всегда мучить его душу. Это то дерево, на котором он распят. Дерево лютых грехов и сотворенного им зла.
— Уходи прочь, Равк. Я не открою тебе. Ты не войдешь ко мне снова. Убирайся, погань.
В дверь начали бить — резко, гулко, размеренно. Как бревном или обухом топора. Но если бы у них был топор, они прорубили бы доски, а не глухо ломились. Нет у них ни топора, ни иного железа.
— Ты все равно впустишь меня, человек. Без меня ты никто — ничтожная вошь, грязная слякоть, смердящий отброс. Дай мне войти к тебе, и все изменится.
Тяжелые удары в дверь напоминали другой звук, который он слышал не раз. Они становились то тише и глуше, протяжнее, реже, то громче и резче, учащались, теснились чередой.
— Отойди от меня, сатана. Перестань бить в свой адский бубен. Я не пойду на твой зов!
— Недолго ты вытерпишь... — прошипело снаружи.
Митрофан запечатал прыгающую в петлях дверь большим крестом.
— Да воскреснет Бог и расточатся враги Его...
Слюда в оконце треснула. Ее долбили до тех пор, пока не стали отлетать осколки. С последним ударом в пробитую дыру проникла рука. Она была черная, гладкая. Длинные пальцы с когтями жадно растопырились, хватали пустоту.
— Подойди ко мне... — проскрежетал голос.
Митрофан схватился за лавку. Рывком отодрал от стены и с размаху ударил по ищущей руке. За оконцем взвыло. Поганая длань обвисла и уползла из клети.
Вой не кончался. Казалось, под стенами избушки собралась стая волков и выла в один голос, заглушая человеческий. Не смолкали и удары бубна, колдовского куамдеса. Митрофан, произносивший слова молитвы, не слышал сам себя.
Бесовская свистопляска наконец разбудила его.
...В лоб жестко упирался камень. Тело закоченело от сырого холода и долгой неподвижности. Митрофан поднял голову, уперся взглядом в горку крупных камней-окатышей. Он резко перевалился на спину и сел. Руки и ноги были туго связаны сыромятными ремнями. Вокруг него и горки завивалась петля из сложенных один к одному мелких валунов, вросших в землю и оплетенных травой. За первым кругом, отступив две пяди, шел второй, за ним третий.
Он находился в середине каменного вавилона, сооруженного древними обитателями этой чародейской земли для неведомых целей.
В голове тягуче пульсировали звуки лопского бубна. Осмотревшись по сторонам, он понял: бубен звучит не внутри него. Удары доносились из вежи в сотне саженей от вавилона. Дальше за ней по берегу реки тонко и белесо дымили еще несколько лопских жилищ. В холодные летние ночи обитатели веж не гасили свои очаги.
В ближней веже кебун Карнэсь вопрошал о чем-то свой куамдес. Или отрывистое пение бубна и подпевание помощников вело его по дороге в темную страну духов.
В северной стороне серебристые с чернью воды лопской Золотой реки, на русский лад Колы, соединялись со свинцовым потоком Туломы. От кольского вавилона до места их слияния всего полверсты. Там начиналась длинная, извивавшаяся огромной змеей губа Мурманского моря-океана.
На обрыве далеких кольских скал, подернутых дымкой, издали казавшихся низкими и нестрашными, повисло над морем ночное солнце, будто зацепившись боком. Красный шар позолотил воды, словно там всплыло на поверхность все растворенное морем до крупиц золото рогов оленьего бога Мяндаша.
Митрофан впился зубами в кожаный ремень, до боли стянувший запястья. Рвал и дергал, пока не убедился в своем бессилии развязать узлы.
Упираясь в горку окатышей, он встал на связанные ноги. Подскоком перепрыгнул через валуны первого круга. Не удержался, свалился как подкошенный на камни. Ударился ребрами, но боль была привычна — он давно перестал уделять ей внимание. Относился к ней как к дани. Он, бывший государев сборщик дани, собирает дань с мира болью тела — и больше мир ничем ему не обязан.
