Поднявшись, лопарь взмахом руки позвал собак. Если этот человек — кебун, звуки людской речи могут повредить ему. Но все же, уходя с прогалины, охотник в замешательстве посмотрел на странного чужака. Если он кикует и говорит сейчас с духами, которые увели его в свою страну, он должен был позаботиться о помощнике, который отгонял бы от него насекомых и лесных зверей. Ведь даже касание лапок комара или мухи может прервать его путь в мире духов. Что если он уже заблудился там и скоро попадет в страну мертвых?
От этой мысли лопаря затрясло. Он будет последним, кто видел кебуна в живых, и тот станет приходить к нему по ночам. Страх придал охотнику сил для поспешного бегства...
Митрофан очнулся от полузабытья. В эту темную яму его опрокинуло страшное отчаяние. Он был на самом дне ямы и погружаться дальше, зарываться с головой было уже некуда.
Он встал. Все тело, поеденное гнусом, зудело.
— Вот я перед Тобой, — сказал он, подняв лицо к небу. — Нагой и слепой. Что хочешь со мной делай.
Надо было одеваться. Посмотрев на свое исподнее, пошитое из тонкой, легкой для тела ткани, хотя и заскорузлое от пота, бросил в сторону. Надел порты, верхнюю рубаху и порядком обветшавший, оборванный кафтан. К поясу, с бархатом и серебряным шитьем, не притронулся. Шапки у него не было. А сапоги, подумав, сложил в ведро.
Расстаться с золотой гривной было тяжелей всего. Он заставил себя плюнуть на кругляш и втоптал его ногой в толстый слой белого мха. Босой зашагал в лес.
Но чем дальше уходил, чем острее тянуло, как пса на блевотину, обратно. Словно он был на привязи и хозяин тянул его за веревку к себе.
Он вернулся. Нашел во мху гривну. Спрятал под сапогами в ведре.
Позади осталось великое озеро норвежской Финлаппии — Инариярви. Впереди ждал огромный полуночный ледовитый океан.
Оставшуюся до края этой холодной скалистой земли сотню верст он проделал почти легко. Как будто вместе с частью одежды сбросил с себя в том бору-беломошнике кандалы, отягчавшие плоть и душу. Не угнетал вид бесконечной серо-зеленой пустыни, открывавшийся с сопок. Не давило низкое оловянное небо, все чаще разражавшееся мелким дождем. Чрево не мучило, как прежде, полуголодным воем. Он привыкал к своей новой жизни.
Море начинало говорить со всяким приближающимся к нему путником задолго до встречи лицом к лицу. Сперва безмолвие пустыни наполнилось далеким гулом почти на пределе слуха. Потом небо зазвучало резкими голосами чаек. Скальные обрывы длинной морской губы были засижены тысячами гомонящих птиц. Травяной покров чаще сменялся мшистым или совсем голым камнем. В речушках, падавших в губу, ловилась морская рыба.
Митрофан узнавал эти места. Он был здесь. Когда? Год назад или вечность. С тех пор все стало иным. Теперь монахам, живущим в крепости, поставленной некогда новгородским воеводой Валитом, нечего опасаться ватажного атамана Митрия Хабарова. Нет больше такого человека.
Валитово городище высилось на двадцатисаженной скале, далеко выступившей в море. У подошвы ее был залив, удобный для причала судов. Митрофан стал забираться на скалу по единственному пути, ведущему вверх, сглаженному за многие годы ногами чернецов.
То, что он увидел наверху, внезапно напомнило о прошлой жизни. Оказалось, что она не осталась где-то далеко, напротив, опередила его и утвердилась на этом месте первой.
Крепость была разорена и совсем недавно. Толстые стены, сооруженные из валунов, были полуразрушены. Часть камней осыпалась в море. В центре городища когда-то стоял крошечный деревянный храм. Его сруб изготовили в Поморье и привезли сюда на лодьях. Монахи хозяйничали тут не один год и обживались надолго. Церковь была Никольская, как десятки других храмин и часовен по Мурманскому и беломорским берегам. Начинал их ставить еще сто лет или сто пятьдесят назад монах Евфимий из Николо-Корельского монастыря у двинского устья.
Колмогорский тиун Палицын говорил как-то, что монахи в диких краях утверждают московскую власть, делают государево дело, крепят порубежье. Митрофан поднял горелый обломок церковного сруба. На месте храмины была черная развалина в белых пятнах птичьего помета. Что могут монахи против воинской силы врага? Наверняка городище разграбили и разрушили норвежане из Вардегуса. Монахов убили или согнали с места. Скорее убили.
С другой стороны скалы над морем был недлинный и почти не опасный отлогий спуск в пещеру, где жили с десяток чернецов. Сверху площадка перед входом в пещеру была закрыта каменным выступом и едва видна.
Одолевая этот короткий путь, монахи опоясывались веревкой. Митрофан веревки не нашел и спустился так, медленно переставляя ноги, держась за скалу. Войдя в пещеру, он обнаружил мертвого чернеца, лежавшего со скрещенными на груди руками. Умер своей смертью. От голода или старости. Плоть ссохлась и не тлела в морском соленом воздухе.
Возле мертвеца Митрофан нашел доску с вырезанными ножом письменами. Он вышел на свет и под гул бьющегося внизу моря прочел: «Лето 7022. Пришли на бусах норвеги. Ожесточил Господь их сердца на рабов Божьих. Братию 8 человек зарезали. Церковь пожгли. Стены каменные обвалили, поднявши с буса градобойное орудие. Пещеру пограбили, святые иконы разбили и пожгли. Аз, мних Косма, недостойный венца мученика, пришел с рыбного послушания. Похоронил братию у реки, где был крест. Господь призрел, послал болезнь. Кто придет в место сие, возьми образ Пресвятыя Богородицы и молись. А плоть мою брось в море рыбам. Спаси Христос».
Митрофан перевернул доску. На него смотрела крупными, блестевшими, будто от слез, глазами Божья Матерь.
...Тело монаха он вынес на себе из пещеры наверх. Но нигде не нашел лопату. Видно, чернец забыл ее у реки, когда хоронил убитых. Вновь обходя развалины городища, отыскивая выемку в скале, где держали питьевую воду, Митрофан увидел, как по заливу плывут две рыбацкие ёлы — норвежские карбасы.
Он долго следил, как они входят в устье реки и пристают к берегу в двух сотнях саженей от Валитовой скалы. Наверное, рыбаки-мурманы бывали здесь часто. Монастырскую лодку, на которой монах Косьма исполнял свое рыбное послушание, забрали они.
Митрофан решил пойти к ним. Что могли сделать ему рыбаки? У них и оружия нет.
Они заметили его издали. Бросили разбирать сети, встали толпой в два десятка голов. Смотрели мрачно, удивленно.
Он знал несколько слов по-норвежски. Все они не годились сейчас. Он просто хотел попросить лопату, чтобы вырыть могилу для монаха. Показывал руками, что ему надо копать землю, изображал покойника.
— Русси?.. Аф клостерет фестнинген?
Спросивший норвежанин вытянул палец в сторону Валитовой скалы.
— Я, я. Русси. Оттуда. Дайте, черти непонятливые, лопату.
Он начал терять терпение. Рыбаки не понимали, переговаривались и недобро хмурились. У одного в руках была длинная палка — шест для просушки сетей. Митрофан подошел и взялся за жердину. Думал, что, если поковырять ею землю, они догадаются.
Норвецкий простолюдин не захотел отдать палку и толкнул его.
— Ах ты смерд! На кого руку поднял, скотина бессловесная...
Хабаров в гневе замахнулся, но не успел ударить. На него упала тяжелая, воняющая рыбой сеть. Задохнувшись от ярости и запаха, он пытался ее сорвать, но только больше запутывался.
Его обрушили наземь и били сапогами, жердинами и веслом, молотили куском железной цепи. Делали это без единого слова и крика, в зверином пыхтящем молчании. Долго, бесчувственно, почти равнодушно. Наверное, хотели убить. В последнем проблеске сознания он смирился с пришедшей наконец смертью...
— Это еще не смерть, — сухо сказал кто-то рядом. — Ты не заслужил ее, предатель.
В белый, режущий глаза свет вышагнула темная фигура.
— Равк. Я знал, что ты придешь. Но ты и твоя служба мне больше не нужны. Забери гривну.
— Ты глупец, человек.
Пришелец рассмеялся — смех был неприятным, мелким и дробным, как стук сушеного гороха. Черная епанча скрывала его с ног до головы. Только лицо с носом, похожим на клюв белой вороны, сумеречно выглядывало из-под низко надвинутого колпака.
