— Точно ли пропал? Может, кузнец успел переплавить?
— Я везде смотрел, — божился парень, — нету ни в тиглях, нигде.
— А сам где был, когда его убивали? — холодно и недоверчиво вел допрос Палицын. — Может, ты и есть тать-душегуб?
— Ей-богу не вру. — Парня перекосило. — Горододел Селиверст топоры заказывал, я плотнику нынче готовые отвозил, чтоб на топорища ставил.
Аверкий склонился над трупом и осторожно извлек из тела нож — широкий охотничий клинок, на кожаной обмотке рукояти иглой выжжены рисунки.
— Лопский, — определил подмастерье. Двое монастырских работников подтвердили: — Лопины так разрисовывают.
Снова оглядев место разбоя, Палицын заметил блеск у ворот кузни. Он выковырнул втоптанное в землю серебряное украшение, показал монастырским.
— Позавчерась девица приходила, — почесал в затылке помощник кузнеца, — просила выправить. Заклепки там были поломатые, на обеих серьгах. Аким-то по златокузни умелец был, выправил. А где ж вторая?
Парная серьга не нашлась. Тем временем пришел игумен Трифон, принес вести: работники на мельнице видели, как со стороны кузни вдоль реки заполошно бежали две молодайки. Одна, лопарка, тянула за собой другую, русскую или поморку, а та с перепугу все норовила запнуться и упасть.
— Имя той девицы, что приносила серьги? — Палицын обернулся к подмастерью.
— Ист... — Парень икнул. — Истратова Настька. Отец ейный у немчинов торговым прикащиком.
— Пришла забрать готовую работу и увидела убийцу, — озадаченно предположил игумен. — А лопарка?.. Испугались обе и побежали. Почему не кричали, не звали на помощь?
— Потому что лопарка и убила, — уверенно сказал Аверкий. — Она украла гривну.
— Я живу на Мурмане много лет. Никогда не слышал, чтоб лопарь убил человека из-за вещи или совершил татьбу.
— Это не просто вещь, отче, — отчеканил Палицын. — Лопской ведьме нужна была гривна. Она боялась, что кузнец расплавит ее, и опередила, зарезав. Скорей всего, бросила нож с расстояния. Иначе он справился бы с ней.
— А девица? — тревожился игумен. — Лопарка похитила ее? Несчастное дитя в большой опасности...
— Вестимо, не на блинах с медом, — пробормотал Аверкий.
В немецкий гостиный дом у Трифонова залива тотчас отправился на оленьей упряжке гонец. Палицын меж тем расспросил лопских людей, работавших при монастыре. Нойду по его описанию они не узнали, но посоветовали съездить в летний погост на другом берегу губы. Аверкий собрал стрельцов, взял двух лопарей в провожатые. Как только вернулся гонец с известием, что девица Истратова на немецкий двор не возвращалась, карбас с погоней отчалил.
В лопском погосте Палицын напал на след девки-нойды. Ее признали, но говорили неохотно — чужая, пришлая из туломских тундр, жила на Печенге с начала солнечных ночей. Свою куваксу поставила за озером. Ее сразу стали бояться, потому что нойда исцелила ребенка, но попросила за это слишком много — трех оленей. Ей отдали одного, а после этого у оленей пошел падеж. Его не мог остановить даже кебун из погоста на Мотке. Когда умерло ровно десять раз по три оленя, падеж прекратился. Больше нойду ни о чем не просили. Но два дня назад приезжали из мотоцкого погоста. У них умер тот самый колдун, и никто не хотел его хоронить, даже сыновья. Живой он не всегда помогал, но делал много зла — портил людей и животных, а мертвым мог стать еще злее и еще больше вредить. Опасно даже везти его в гробу. А везти надо далеко, чтобы не нашел обратной дороги. Девка-нойда согласилась похоронить кебуна. Сколько она попросила за это, мотоцкие лопари не признались, но были все же довольны сделкой. А вчера видели, как она ехала за озеро на оленях с привязанным гробом. И потому всю ночь сильно боялись.
— Если ты не боишься, — сказали Аверкию, — то можешь поехать за озеро и посмотреть.
Палицыну бояться было нельзя. Он выпросил у лопарей оленьи упряжки и опаса-проводника. Олений поезд помчался в тундры.
Кувакса, в которой жила нойда, стояла голая. Пожитки исчезли, очаг остыл, длинный загон для оленей опустел.
* * *
От долгого мельтешения тундр, однообразных, но расцвеченных красками осени, рябило в глазах. Кережка гладко скользила полозьями по траве и мхам, взлетала на кручах, ухала на выбоинах, подскакивала на камнях, от чего все переворачивалось внутри.
Первые версты оленья райда неслась бешеным скоком. Настасья не могла пошевелиться не столько от веревок, привязавших ее до пояса к кережке, сколько от страха. Сидела, зажмурясь, и слушала свистящий храп оленей, мчавшихся рядом. Только однажды она отважилась выглянуть из своего наполовину крытого кожей возка и так близко увидела оленью морду, черные, горящие огнем глаза, разинутую пасть, в которой болтался кроваво-красный язык, что от испуга забилась глубже в возок. После этих бешеных верст сердце едва не оборвалось, когда райда внезапно встала, разогнавшиеся кережи одна за другой врезались в ноги оленей, те, храпя, отскакивали в стороны, дергая за собой кережи. Кое-как успокоясь, олени долго и жадно пили из ручья, а дальше двинулись мерной рысью. Их тяжелое, как у собак, дыхание да шорох полозьев, да повелительные вскрики лопарки, ведущей райду, были единственными и томительными звуками на долгом пути.
Настасью кроме страха мучил голод. За весь день езды остановки делались только ради оленей, чтобы им напиться и пощипать траву. Лопарка даже не подходила к ней, а Настасья боялась позвать и безмолвно терпела. Лопарка была злая, жестокая, сильная. Настоящая ведьма. Она говорила по-русски, но ничего не объяснила — куда они едут, для чего ей пленница. Только для того, чтобы не выдала ее, не рассказала о виденном в кузне? Но у лопарки есть нож, и она умеет им убивать. От этой мысли Настасью пробирало колючим холодом, но еще хуже была догадка, что лопарка, спрятав ее в тундрах, сделает своей рабыней.
Настасья надеялась, что хотя бы к ночи лопарка распряжет оленей и отвяжет ее от кережки. Но та и не собиралась щадить пленницу. Ведьма лишь перепрягла оленей, поставив в упряжи других, а сильно уставших ездовых привязала в хвосте райды. Путь в сумерках продолжился, но ехали все же медленнее. На первой открытой кережке сидела сама лопарка, за ней второй олень вез гробовую колоду с мертвецом. Третий тянул Настасьин возок. Она видела перед собой круп животного и его рога — олень закрывал ей гроб, но все равно мертвец, ехавший впереди, добавлял страху.
Девушка пыталась молиться, однако тряска сбивала, мысли тревожно перепрыгивали на отца, на разговор с игуменом Трифоном, на постылого немецкого жениха. Может быть, теперь уже не будет никакого жениха, но из одной беды она попадет в другую, горшую.
Райда снова остановилась. Прозрачные из-за остатков дневного света сумерки окутывали Настасью холодом. Тундры накрыло редким звездным решетом. Далеко где-то кричала ночная птица. Олени испуганно всхрапывали и дергали упряжи. Кережка Настасьи встала так, что ей были видны две передние, с лопаркой и мертвецом. Сперва она услышала злой, властный крик обернувшейся ведьмы. Возглас был непонятен. Кому же она кричит? — подумала Настасья и тут увидела темную фигуру на гробовой кережке, как будто там сидел человек. Расширившимися от ужаса глазами она смотрела, как этот сидящий, послушный приказу лопарки, медленно лег на спину.
Олени продолжили бег. Но не успела Настасья опомниться от страха и убедить себя, будто ей почудилось нечто в полутьме, как поезд опять встал, и так резко, что снова изогнулся. Животные храпели со свистом громче прежнего. Над тундрами вставало лунное зарево, и в его бледном сиянии она отчетливо разглядела вновь поднявшегося в гробу мертвеца. Лопарка соскочила со своей кережки и метнулась к нему. В руке у нее блеснуло лезвие ножа, которым она пригрозила покойнику. Ведьма и в этот раз крикнула что-то. Настасья, едва не лишаясь чувств, вдруг догадалась, что лопарка велит мертвому лежать и он покоряется ей.
Сама догадка эта была не менее ужасной, чем оживающий покойник.
