— Как же ты, дитя несмышленое, попала сюда? — совладав с собой, он напустил нужной строгости. — Не знаешь, что девицам и женкам ходу в обители дальше церкви нет, дабы не было соблазна инокам? Кто пустил тебя к кельям?
— Знаю, отче, — тихо повинилась Настасья. — Никто меня не пустил. Сама прошла, а никто и не остановил. Беда у меня, позволь высказать. — Девица обронила по щеке слезу.
— Ну Христос с тобой. Пойдем в храм, там и выскажешь, и поплачешь.
В церкви он увел ее в придел, пахнущий свежей сосновой смолой и ладаном, велел приложиться к образу на аналое.
— Теперь сказывай. А прежде назовись. Лик твой смутителен мне. Будто отжившее воскресло... память плотью оделась. Потому и назвал тебя в оторопи чужим именем.
— Я дочь боярского сына Михайлы Истратова. Из Новгорода мы, беглые. — Девица зарделась от стыдного признания. — От царской страшной воли беглые. Боле никого из отцова рода не осталось, одни мы с батюшкой уцелели. В Коле нашли прибежище. Сперва у купца сердобольного, потом на немецком дворе. Батюшка по торговым делам у них служить стал... Для него это униженье, но ради меня смиряется. Говорит, замуж тебя, Настена, выдам и подамся в низовские казаки, в вольные степи...
— А как деда и прадеда твоих по истратовскому роду звали?
Девушку напугало странное выражение на лице монаха.
— Акинфий и дед Лука Акинфич.
— Акинфий Истратов! — Старец направил затуманившийся взор в сторону. Настасья, робко глядя, побоялась встрять в его думы. Трифон вскоре сам продолжил разговор: — Не твой ли родитель в амбаре у нас под стражей томится?
— Он, отче, он. Люди-то бают, будто хотел погубить московского воеводу, а я тому не верю. Какая его истинная вина, не ведаю. И что с батюшкой будет? — Слезы лились уже потоком.
— Дитя, дитя, — вздохнул Трифон. — Неверие твое в родителеву вину тут не поможет. А каков суд ему будет, это голове решать, Палицыну. Поговорю с ним, когда из ратного похода вернется. Тебе знать дам. Живешь-то где?
— В немецком гостином доме, за торговыми пристанями.
— Не обидят тебя там?
— Нет, что ты, отче. — Девица пуще раскраснелась, слезы высохли. — Батюшка ведь меня сосватал за немца, который их торговлю всю на Мурмане правит. За господина Салингина. Он нынче в Коле или может, еще где, а осенью обещался здесь быть. Меня на корабль возьмет и увезет женой в свою немецкую сторону.
Настена украдкой всхлипнула.
— Это как так увезет?! Немец люторской веры — православную девицу в жены возьмет? — Трифон негодующе свел седые брови на переносье. — Да как твой несчастный родитель и додумался до такого срама?! Родную дочь беззаконной невенчанной женой немцу отдать! Да не женой — прелюбодейкой!
— Немцы добры к нам, — чуть слышно пролепетала девица. — Кров дали, службу батюшке...
— А он, значит, тобой с ними расплатиться хочет! — немилосердно пригвоздил Трифон. — Ты сама-то — хочешь ли, чтоб такое лихо над твоей душой учинилось?
Настасья так низко опустила голову, что он едва расслышал:
— Нет. Только на батюшку больно смотреть. Ведь он ради меня...
— Уже слышал, что ради тебя, — махнул Трифон. — Дурно же он о тебе думает... Ну да вот что. Нет худа без добра. Ты покуда иди. Молись! А я тебя в обиду не дам. Знаю я этого немца Салингена. Если добром от тебя не отступится...
Не договорив, Трифон порывисто пошел из церкви.
10
Звонили колокола на монастырской звоннице. Была в этом перезвоне радость от победы над разбойными свеями, и тревога от того, что впредь повадятся волки ходить по овцы. Война далеко, в Ливонии, однако аукается аж на Мурмане, и конца-краю той войне нет. Работный люд с пущим усердием теперь стучал топорами, вылавливал из реки лес, тесал бревна, укладывал первые венцы крепостных башен.
В засаде на Паз-реке как задумано было, так и сделано. Пять свейских лодий остались на песчаном берегу волока. В шестую сложили более полусотни убитых и сожгли. Еще четыре длинные посудины с ошметками свейского отряда удрали обратно по реке. Из своих Палицын потерял двух охотников и боевого холопа. Возвращались, отягощенные добычей — оружием, двумя десятками пленных. В монастыре Аверкий тотчас опять снарядил людей на Паз-реку — довершить волок, забрать суда и брошенный свеями походный груз.
После молебна, бани, пированья и множества других дел Палицын отправился к Трифону. С порога объявил:
— Суди меня праведно, отче. Чуть не сгубил я умыслом твой монастырь со всеми погостами. Монаху Скрябе спасибо скажи, что не случилось этого.
Трифон не стал вдаваться в дело.
— Неисполненное намерение не во грех идет, а в победу. Я же тебя другим укорю. Отчего не передал мне словесное завещанье блаженного отца Феодорита? Про то, что он велел ставить в свое поминанье Успенскую церковь, отчего не сказал?
— Запамятовал, — повинился Аверкий и встревожился: — С Соловца кто приплыл? Какие вести?
— Феодорит приходил, — печально покачал головой Трифон. — Прощался со мной. Погребли его в каменном соловецком соборе.
Аверкий, как выловленная рыба, беззвучно открывал и закрывал рот. Придя в себя, полез в кошель на поясе. Выложил на стол золотую гривну в бархатной тряпице.
— Еще он велел, отче, отдать тебе это.
Трифон развернул тряпицу. Мельком взглянул на гривну с цепью, снова накрыл бархатом и впился в него очами.
— Легко отдаешь? Без сожаления?
Аверкий лишь пожал плечами на странный вопрос.
— Ворожейный амулет. Деда им сгубили. Мне не надобен. Зачем взял его с собой из дому, не знаю. Пусть бы сгорел в пожаре вместе со всем...
— В огонь, — задумчиво покивал Трифон.
Он позвал келейника, отдал бархатный сверток и наказал отнести в кузню, переплавить в слиток. Затем повел совсем другой разговор.
— Рассказывал ли тебе отец или дядька его, чудовский келарь, про то, что Афанасий Палицын имел некогда невесту в Колмогорах, еще до твоей бабки?
Аверкий таких семейных преданий не слыхал.
— Она была дочь колмогорского боярского сына Акинфия Истратова. Я недолгое время служил под его началом. У этого Акинфия был еще сынок-младенец, поскребыш Лука. А тот Истратов, который у тебя под замком сидит, отпрыск Луки.
— Уже не сидит, — оборвал игумена Палицын. — Выпустил я его. Велел впредь не дурить и от опричных подалее держаться. А родословие его мне ни к чему. Что было, то быльем поросло, чего не было, то небылицей стало.
— Хорошо, что выпустил, — одобрил Трифон. — А дочь его, девицу, не видел ли? Как две капли воды на бабку похожа...
— Мало ль здесь девиц, — Аверкий досадовал на игумена за ненужные речи, — всех не узришь. Да и на что мне? Жену, живьем сгоревшую, три месяца как в землю закопали...
— Рабу Божью Федосью в алтаре и на панихидах поминаем. А девицу спасать надобно от жениха, отцом ей навязанного. Иноземцу люторской веры отдать родную кровь хочет.
— Ну так я его заново под стражу возьму, чтоб девку не бесчестил. Могу и в Колмогоры отправить, к приказным. — Палицын не понимал, чего добивается своими намеками Трифон, и начинал закипать.
— А девица сиротой жить будет?
— Возьмет кто замуж. Родовой чести ей уж все равно не видать, за тяглеца пойдет, либо купчина просватает. Что ты от меня хочешь, старче?!
Трифон ушел в молельный угол, постоял под иконами, но не в молитве, а в глубоком раздумье.
— Конечно, годы назад не повернешь. И ты не Афанасий, и она не Алена Акинфиевна... Но если уж так сложилось, то и жениться на ней тебе!
Аверкий, остолбенев, долго не находил слов. Наконец его прорвало:
— Ты, отче, в свахи ли подался?!
Он побежал вон из кельи, гневно хлопнул дверью.
* * *
Известие об убийстве кузнеца всполошило все печенгское население.
Тревогу поднял подмастерье, обнаружив в кузне у раскаленного очага мертвое тело с торчащим в груди ножом. Тотчас дали знать игумену, послали за воинским головой. Подмастерье же провел первый сыск на месте и изложил Палицыну свои догадки: врагов у Акима Храпка не было, зато из кузницы пропал золотой амулет с цепью, присланный игуменом на переливку.
