Если только кто-нибудь не предупредит их о засаде...
Скоро они появятся. К вечерним теням или наутро — Аверкий знал наверняка, нойда нашла способ сообщить. Он кликнул холопа, распорядился. Подозвал Ивана Ногавицу, пушкаря Кирика Ратмана, еще двух стрельцов. Отдал указания и старшим вместо себя назначил Ногавицу. Коротко изложил свое намеренье — пойти на дальнюю сопку, с высоты высмотреть свейскую рать, чтоб быть готовыми наверняка. Оттуда, пока свей далеко, подаст знак огнем.
Ногавица хмуро не согласился.
— Зачем тебе самому идти, Аверкий Иваныч? Отправь меня или Гришку, а то обоих. Засиделись тут, ноги размять.
Палицын повторил приказ.
— Ну хоть один не иди, с собой кого возьми!
Аверкий возразил, что идет не один, а с холопом. Ногавица в запале бросил шапку оземь.
— Что хошь делай, Аверкий Иваныч, а я с тобой пойду.
— Ты останешься, — холодно осадил его Палицын. Затем, подумав, кивнул Яшке Замятне: — Ты пойдешь.
До сопки было версты четыре. Споро шагали втроем по открытым мхам и луговинам, сквозь сосенные перелески и березняки, через поросшие лишайником скалы. Иногда, теряя в лесу направление, выходили к реке и снова заглублялись.
— А ну как свеи-то наш огненный знак тоже заметят? — осенило в пути Яшку.
— За лопинов примут, — угрюмо отозвался Спирька. Ему это путешествие тоже не нравилось.
У подножия сопки, укрытого редким лесом, Палицын остановился. Спирька развел костер, распотрошил подстреленного утром зайца. Замятня, повеселев от запаха жареного мяса, рассказывал стрелецкие байки. Аверкию было неспокойно на душе. Он уходил, возвращался, бросал в ствол березы нож, топтал подлесок и молчал. Спирька поглядывал на него, сопел, но тоже ничего не говорил. Замятня старался за троих.
Оказавшись позади сидящего в траве стрельца, Палицын быстро подошел и ударил рукоятью ножа по височной кости. Замятня без звука опрокинулся навзничь. Аверкий стоял над ним, словно в растерянности. Подошедший Спирька нащупал на Яшкиной шее жилу.
— Живой покуда. — Он глянул вопросительно.
— Что смотришь, прикончи! — яро крикнул Палицын.
Холоп подхватил брошенный ему нож, но докончить дело не решался. Рука подрагивала то над сердцем, то над горлом.
— Не в помочь вам Бог, христьяне!
Спирька с испугу выронил нож. Аверкий порывисто шагнул вперед, схватясь за саблю. Из-за раздвоенной сосны выступил, хромая, сморщенный старичок в ветхом монашьем подряснике и с палкой-посохом в руке.
— Ты откуда такой, отец? — Спирька стыдливо толкал ногой в траве нож — с глаз долой.
— При церкве обитаю, при Борисе и Глебе. В монастыре Гаврилом рекут, но ты, — чернец кивнул воинскому голове, — зови Скрябой. Одного мы с тобой духа.
— Врешь! — разозлился Палицын. — Церковь пуста стоит, никого при ней нет, я сам проверил!
— От, знать, хорошо в землю зарылся, — довольный, сказал монах, — коли ты мою нору не приметил... А я гляжу, ты, служба, делом занят. Только помогать-то тебе не стану.
— Да кто б твоей помощи просил, старик! Сидел бы в своей норе, зачем вылез?! — Аверкия душила бессильная злоба пополам с обидой. — Зачем нос свой суешь, куда не просят?
— А ты сабелькой-то меня располосуй, — бесстрашно и будто даже снисходительно предложил чернец, — авось, полегчает.
Палицын обмер, представив, что и впрямь придется это сделать. Ладонь безвольно сползла с рукояти сабли.
— Ты сам-то посуди, служба, — продолжил монах, видя, что Аверкию нечего ответить. — Как я Трифону в глаза смотреть буду, когда родню его, пускай дальную, не уберегу? Два раза его предавал. В третий не могу... А ты что ж за небывальщину задумал? Деду твоему, Афанасию Палицыну, такое в голову б не пришло. А был он человек немилостивый.
— Почему знаешь, что Афанасий Палицын мой дед? — пересохшим горлом выдавил Аверкий.
— Похож ты на него. Он молодым точь-в-точь такой был.
Чернец нашел в траве кочку и, сильно налегая телом на посох, уселся. Одну ногу вытянул — из-под подрясника показался деревянный копыль.
— Давай-ка сядем, покумекаем, как твою беду вылечить... А ты что стоишь, разиня? — прикрикнул он на Спирьку. — Заяц-то у тебя горелый ускачет!
Холоп, плеснув руками, побежал к костру. Аверкий садиться не стал — так и стоял против старика.
— Царь тебя на доброе дело послал, — заговорил монах, — защиту людям держать и строить. А ты хочешь добро на зло переменить.
— Не я переменил, — с горькой досадой возразил Палицын. — Свору, с цепи спущенную, кто по моему следу пустил?
— Вот я всю жизнь от государева суда бегаю. А лучше б мне было, думаю, перед земным судом встать, тогда б не страшился теперь Божьего суда. Ты ж, коли не знаешь за собой большого греха и казнь безвинно потерпишь — не хули за то ни царя, ни псаря. Чего Бог не изволит, того человек не совершит. Им свое воздастся, тебе — свое... Да еще, авось, оправдаешься перед царским судом, если сейчас горячку не напорешь.
— А не нужны мне больше оправдания от царя-злодея и его псов, — в простоте заявил государев опричник. — Не хочу более русскую кровь лить.
— Там-то, куда бежишь, крови не меньше льют, — вздохнул старый отшельник. — Расспроси-ка голанских и аглицких немцев. А ты себе чистую совесть хочешь купить жизнью твоих людей, которых оставил у падуна. Еще и той кровью, которую свеи возьмут с монастыря, с работного люда. Ты за всю царскую службу столько не загубишь, как здесь.
— Зачем лжешь, отец? — поугрюмел Палицын. — Я лишь предупрежу свеев о засаде. Они повернут обратно, и я уйду с ними. Не будет крови.
— Не я лгу, а ты себе. Свей тебя понудят вести их в спину твоим засадным. А ты как хотел? Измена без крови не совершается.
— Что ж мне делать? — потерянно спросил Аверкий. — Вернуться нельзя, путь сам себе отрезал. — Он кивнул на бесчувственного стрельца.
— Что делать-то? Вот уж неслыханная задача. — Монах неуклюже поднялся. — Скоро свеи придут. Встань против них! У нас с ними долгий спор, издавна идет. Разгорись на люторов гневом — зачем они ходят к нам, топчут православную землю и дань с нее берут? Дай отпор ворогам, чтоб даже не грезили русской добычей.
Старик и сам разгорелся от собственных слов: взгляд запылал, палку в руке перехватил как саблю. Палицын подумал, что в давние годы чернец был лихим воином.
Монах захромал к распростертому на земле Яшке Замятне. Осторожно потыкал ему в грудь посохом. Стрелец, застонав, открыл глаза. К нему тотчас кинулся Спирька, подхватил под мышки, привалил спиной к дереву. Яшка ощупал вспухший висок.
— Ты уж, парень, прости меня, старого жихаря, Христа ради, — наклонился над ним монах. — За разбойников вас принял. В тебя каменюкой запустил.
Яшка слушал его в осоловелом недоумении. Первый раз в жизни ему повстречался чернец, метко бросающийся камнями в государевых служильцев. А старичок-то с виду неказистый, сухонький.
* * *
Робкий стук в дверь оторвал Трифона от чтения. Кто бы мог быть? Иноки не стучат, а сообщают о себе молитвой. Работным в келью настоятеля приходить не благословляется. Разве богомолец какой с насущной нуждой? Стук опять раздался, настойчивей.
— Назовись, перекрестись и входи! — крикнул Трифон.
Его внушение осталось без ответа, а стук перешел в поскребыванье. Пришлось открыть самому и остолбенеть на пороге.
Она что-то сказала, но Трифон не расслышал — в ушах зашумела кровь. Руки, никогда не трясшиеся, задрожали, и в ногах разлилась слабость.
— Елена!..
В это нельзя было поверить. И, слава Богу, не понадобилось верить. Но не было это и наваждением. Девица была из плоти и крови, со стыдливым румянцем во всю щеку, в суконной однорядке внакидку. Голова плотно покрыта серым платом. Слишком юна для мужней женки, а девичьей косы не видно — спрятала.
— Настасьей крещена, отче, — проговорила она, потупясь. — Благослови поделиться своей бедой.
Трифон все еще не мог опомниться. Пробужденная память нахлынула речным паводком, затопила ум и душу. Такое сходство — разве бывает оно случайным?
