Аверкий поднялся с бочки, прошелся. Хотя все рассказанное он и сам видел, но от услышанной повести повеяло внезапной жутью — будто только сейчас стало внятно, что сотворили там, в Новгороде, и проняло до самого донышка.
— Бежал прямиком на Мурман?
— А куда нам деться-то. Был в Колмогорах старый двор, еще дедом Акинфием ставленный. Так опричнина там, в Колмогорах-то, двор забрали.
— Здесь чем живы? — Сочувствия к пленнику Палицын не испытывал. Но о беглом боярском сыне следовало знать все.
— Торговлишкой, — блекло и безразлично ответил Истратов. — Иноземцы голанские прикащиком взяли. Зиму в Коле пережили, на лето сюда. Про тебя дознался, душа вскипела. Уж коли и сюда добрались кромешники, то не будет мне житья. Не ужиться мне с тобой тут, волк опричный, такая мысль-то у меня была... Да теперь уж что. Не я тебя, так ты меня, вот и исход делу.
Аверкий кликнул из-за двери амбара сторожевого и сам направился к выходу.
— Что сделаешь-то со мной? — вслед ему удрученно вопросил пленник. — В губную избу на Двину отправишь? Или сам казнишь?
— Подумаю. — Палицын не обернулся. Сторожевому приставу из стрельцов велел: — Руки развяжи. Кто из монахов придет башку ему перевязывать — пропустить.
Сон этой ночью пропал без следа.
* * *
— Аверкий Иваныч! — бодро громыхнуло от клетской двери. — Тут до тебя баба просится.
Голова была дурной от бессонницы, точно налита свинцом.
— Какая еще баба...
— А из диких, лопарка, — объяснил стрелецкий караульный со двора Гришка Черлень. Холоп где-то, наверное, дрых. — Лопочет, будто нужон ты ей. Будто-де прислали ее мерку с тебя сымать. Пустить, что ль? Аль ты не в духе?
Палицын протяжно зевнул во весь рот, нашарил на полу сапог.
— Ежели молодая и смазливая, так пусти. А страшна — прочь гони.
— Понял, — расплылся в ухмылке Гришка и исчез за дверью.
Лопарка оказалась молодой, с чистым пригожим лицом. Правда, голову клонила книзу и взор не подымала, словно робея показаться. Волосы были спрятаны под кожаный чепец, но смешная светлая косица торчала над плечом. Коверкая русские слова, она сказала, что будет шить ему зимнюю одежду из оленьего меха. Быстро выхватила из поясного кармана длинную жилу и приступила к нему. Аверкий дал ей измерить себя — плечи, руку, тулово. Удивленно рассматривал ее, гадая — женка или девка? Кто их поймет, диких-то. Но отчего-то не отпускало ощущение, будто и раньше видел ее где-то.
После каждой мерки, лопарка затягивала на жиле узелок. Присев на колени, она взяла его ступню. Аверкий плюхнулся седалищем на ложе, поедая ее неспокойным взглядом. Измерив ногу, девка неожиданно уставила на него светлые глаза, лукаво улыбнулась.
— Ты?! — ошарашило Палицына. — Это ты?!
Он протянул к ней руку, коснулся лица. Она, как кошка, потерлась щекой о пальцы.
— Я думал, ты бесплотный дух, — еще не веря во встречу наяву, потрясенно проговорил Аверкий.
— Как ты лежал с бесплотный дух? — хитро спросила нойда, поводя головой и разглядывая его, как в самый первый раз.
— Я... — Ее простодушное любосластие совсем запутало Палицына. — Не знаю.
— Помнишь, что обещать ты?
— Что я обещал?
— Отдать мне круглый желтый железо. Оно не твой, его родила моя земля, Саамеэдна. Я возьму, и у тебя все хорошо, больше нет беды.
Аверкий оттолкнул девку. К сердцу и к горлу подступил гнев.
— Ты ведьма, — резко бросил он. — Блазнишь меня своим колдовством, а я во Христа верую. Ничего тебе не отдам. Убирайся!
Девка на карачках подползла ближе к ложу, глянула снизу вверх.
— Нойда не блазнишь. Я знаю правда. Тебя будет опасность. Я помогу.
— Опасность? — переспросил он презрительно. — Какая тут опасность. Один дурак был, да и тот не сумел убить, как грозился.
— Обернись... туда. — Девка кивнула на угол клети.
Аверкий, похолодев от тревожного чувства, с трудом двинул вдруг занемевшей шеей. И когда увидел, одеревенел уже весь. В темном углу, куда не падал свет из ближнего окна, стоял человек в синем камчатом зипуне, подпоясанный серебряным наборным поясом старинной выделки. В волосах у него сединой белела старость, а на горле под короткой бородой багровела широкая полоса.
— Отдай ей, что она хочет, — с тихой мукой в голосе сказал он.
Аверкий, сглатывая страх, не смог вымолвить ответ.
— Не узнал, что ли? Дед я твой, Афанасий Палицын. Вишь, — он повел ладонью по шее, — как оно. Этой самой цепью... А ты добром отдай. Она все равно возьмет, хоть лихом.
— Откуда ты?.. — выдавил Аверкий.
— Оттуда. Горячо там. Устал как собака, спасу нет. Хоть на чуть отпустило, и то... А ты не мешкай, ежели не хочешь за мной вослед. Царь по твою душу уже послал своих гончих, скоро будут.
— Как послал?.. — По виску ползла холодная капля пота.
— Скорым изгоном послал. Бачурины на тебя наклепали, и старосты колмогорские подписи поставили на поклепной грамоте. Донесли, будто ты под хмелем у них в дому изменное намеренье высказывал... Бежать-то в Литву не передумал?
— Откуда ж они... Да не был я у них в дому-то! — Аверкия трясло от ярости, загнанной глубоко внутрь ледяным страхом.
— Еще человек, от царя посланный, на Соловецкий остров поспешает. Велено ему обыск делать, не было ли у тебя и монахов сговора со свейскими людьми, что на кораблях приходили. В помощь ему станет дыба, на которую тебя подвесят... А ты не жди. Хотел от царя бежать — беги. Немцам серебра дай, на корабль к ним сядешь. Через три моря в Литву доберешься... Прощай.
Дед Афанасий отступил на шаг и пропал в стене.
Девка тронула оцепенелого Аверкия. Он вздрогнул.
— Ведьма! Зачем ты это сделала?
— Ты поверил, если бы я сказала, а не он?
Палицын сжал зубы и зверем глядел на нее.
— Он не все говорил. — Нойда положила подбородок ему на колено. — Чудь идет в нагон на Трифона. Большой нагон. Их лодки у Инариярви, скоро выйдут на Паэсйок. Они идут убивать и пленить рууш, будет кровь и огонь, много добычи для чуди.
— Откуда знаешь?! — Он схватил ее за жидкую косу.
— Нойда всегда знаешь. — Она смотрела так преданно, по-собачьи, что он не усомнился. Отпустил ее. — Я помогу тебя. Спрячу от слуг твоего царя, и не найдут никогда. Или с тобой прогоню чудь. Ты побьешь их... За это отдашь мне мое. Желтый железо.
Аверкий отстранил девку и тяжело поднялся, как во хмелю.
— Думать буду. Уходи.
— Приду завтра, — обещала нойда.
9
Палицын спрыгнул с высокого камня в подножии каменного увала. Сверху, как с дозорной башни, далеко просматривалась пазрецкая глушь: река и гремящий порог, дальние сопки позади лесов, скала, перегородившая ниже песчаный берег, ельники, лиственные рощи, каменные взгромождения. И неожиданно — церковный сруб с шатровым верхом среди расступившегося векового сосняка. Борисоглебская церковь, поставленная Трифоном, пустовала — служили в ней с осени до конца зимы, когда лопари жили в зимних погостах, а летом по редким праздникам.
Весть о свеях подтвердилась. Пока Палицын думал и медлил, ее примчал в монастырь на оленях лопский охотник, видевший длинные свейские лодки у берегов большого озера Инариярви. Время раздумий миновало, решение вызрело. Палицын собрал своих людей. С мурманскими охочими вышло семь десятков. Монастырь дал карбасы, на них прошли из Печенгской губы в устье Паз-реки. Пешим ходом по берегу волокли две версты пушки, несли на себе снаряжение.
Место, лучше которого не придумаешь для засады, подсказал Трифон. Пазрецкий порог-падун был преградой, обходили его всегда берегом. С лодками на волоке, безоружные, не ждущие опасности, свеи будут беззащитны, как дети, против пушек, заряженных дробом, стрелецких пищалей и луков охотников. Пушки и стрельцы надежно скрыты в елях, ракитниках, меж валунов. Внезапный огнепал как гром в чистом небе посеет среди врага страх, сутолоку, обратит в бегство. Охотники выйдут свеям в лоб и в тыл, будут добивать.
