Райда тронулась. На этот раз ехали долго. Настасья, дрожа от озноба, ничего уже не замечала — ни путевой тряски, ни времени, только думала о том, что попала в руки страшной лопарской колдуньи-нойды. Когда кережка снова толкнулась в ноги вставшего оленя, девушка обмерла и с зажмуренными глазами, с колотящимся сердцем ждала, что лопарка опять закричит. Однако ведьма неожиданно объявилась возле нее. В свете поднявшегося на небо месяца она разрезала веревки, удерживавшие Настасью, и рывком помогла ей встать с кережки. Занемевшие ноги слушались плохо, пленница без сил опустилась в траву. Лопарка освободила ей связанные руки. Пока девушка приходила в себя и терла запястья, нойда выпрягла оленей, везших гроб и Настасью. Пустой возок привязала к своей кережке.
— Мы поедем дальше без него? — глядя на гроб, пролепетала Настасья в слабой надежде избавиться от ночного ужаса.
— Дальше побегу одна, — сказала нойда, вновь подойдя. — Погоня мало близко. А ты сиди, жди. Он скоро опять хочет встать. Ты не беги в тундра, яммий все равно догонит. Он слышит теплую кровь. Теперь у него железны зубы, потому что видел мой нож. Которые в погоне пускай сами хоронят.
Лопарка зашагала к оленям.
— Постой! — жалобно позвала Настасья, сотрясаясь от холода и жути. — Тебе совсем не жаль меня? Не оставляй меня с ним. Я заплачу тебе серебром. Вот, возьми!
Пленница протянула нойде серьгу, которую с утра, от самой монастырской кузни сжимала в ладони. Лопарка подержала украшение, затем бросила Настасье.
— Я забрала что нужно. Твое серебро нет. Ты оставайся. Яммий не побежит за мной, пойдет к тебе.
Ведьма села на кережку, намотала на руку вожжу, ударила оленя гибкой палкой, и вся райда понеслась прочь. Бывшая пленница осталась сидеть в траве, обливаясь горючими слезами.
Топот оленьего поезда быстро затихал вдали. Месяц шествовал по небу, озаряя тундры голубоватым неживым сиянием. Настасья, косясь на гроб и упираясь в землю руками, медленно, стараясь не шелестеть травой, отползала на коленях. Встать она не решалась — вдруг мертвец увидит ее? Нужно лишь дождаться зари. С первыми лучами солнца всякая нежить теряет силу. Надо посидеть тихо и даже не плакать.
Она вспомнила о молитве и принялась с жаром мысленно взывать к Богородице. Но слова запнулись друг о дружку. Настасья сжалась, увидев, как поднимается из гроба мертвец. Она невольно закричала и тут же зажала себе рот, оцепенела в ледяном страхе. Мертвый лопский колдун встал на кережке во весь рост, медленно повел из стороны в сторону головой, то ли осматриваясь, то ли принюхиваясь. Затем перешагнул через край гроба и направился к Настасье.
Не помня себя, она вскочила и с визгом побежала на непослушных ногах. Лопский навь догонял ее, она слышала его быстрые шаги позади и негромкий железный скрежет. Настасья споткнулась о траву, упала. Но прежде чем закрыть голову руками, успела увидеть блеск во рту ощерившегося мертвеца и быструю огромную тень, метнувшуюся наперерез ему.
Уткнувшись лицом в землю, она слышала медвежий рев и глухие удары. Затем издали донесся собачий лай вперемешку с человечьими криками, и Настасья впала в обморок...
Сквозь пелену бесчувствия в сознание пробивались какие-то слова, крики, топот. Раскрыв глаза, она увидела склонившегося над ней человека в русском воинском кафтане. Он был замечательный в этой полной ужасов ночи. Настасья сразу поняла, что бояться больше не нужно, да и нечего. Неподалеку горел костер, там были еще люди, громко дышали пересохшими глотками олени.
— А медведь?! — внезапно с тревогой вспомнила она.
— Собаки вспугнули этого людоеда. Тебя он не тронул, а покойника вынул из гроба и подрал... Ты — Настасья?
Девушка кивнула и села в траве.
— Собаки не могли его испугать. Он мертвого колдуна не испугался, а тот из гроба встал и... — Настасья разрыдалась, упав лицом на грудь своего спасителя.
Аверкий нерешительно положил ладонь ей на голову, погладил встрепанные волосы. Он думал о том, что брошенной в ночной тундре юной девице примерещился смертный ужас — и немудрено, когда рядом к тому же гроб с мертвым лопским колдуном, а вокруг бродит медведь.
— А где собаки? — Девушка перестала вздрагивать от слез и стыдливо отстранилась.
— Гонят ведьму и душегубицу. Лопские собаки хорошо берут след. Она не уйдет, мои стрельцы схватят ее и привезут. Сильно она напугала тебя?
Настасья потупилась и храбро покачала головой, отвергая ушедшие страхи. Аверкий сам не замечал, как пристально и с улыбкой рассматривает девицу.
Оба вдруг ощутили запах горелого мяса. Палицын посмотрел, что делается у костра, и сорвался с места.
— Какого лешего?! — налетел он на двух лопарей, сидевших у огня.
Между ними лежал мертвец, располосованный медвежьими когтями и засунутый голыми ногами в костер.
— Надо яммию пятки жарить, чтоб ходить не мог, — невозмутимо объяснила крещеная лопь. — Потом положить носом в землю, накрыть кересью и навалить камни. Тогда не будет вставать.
— Талла хорошо порвал яммия, однако мало. Таллу послал Трифон.
— Медведя? — озадаченно переспросил Палицын.
— Этот медведь один раз пришел в маныстарь, залез в хлебню и портил тесто. Трифон его наказал, высек таллу. Талла стал послушный Трифону...
Ночь неспешно катилась к рассвету. Монастырские лопари безмятежно поджаривали мертвого колдуна. Стрелец Гришка Черлень храпел, как бегущий олень. У другого костра, поодаль, воинский голова Палицын сторожил девичий бессонный покой, что-то тихо и не очень связно рассказывая.
Под утро вернулась погоня из четверых стрельцов, лопаря-опаса и виновато поскуливающих собак. След нойды привел их к речке, лежавшей поперек пути, и там оборвался.
11
Осень на Печенге наступала стремительно. Разномастные птичьи стада покинули береговые скалы. Мглистое небо завешивало пеленой дождя морскую губу, которую все чаще лохматил и вздыбливал северный ветер. Причалы в Трифоновом заливе опустели, торговое поселение безлюдело: иноземцы уплыли в свою сторону, работный люд потянулся в Колу, монастырские возвращались на Княжуху и в погосты, ставленные Трифоновой обителью по берегам Варяжского залива.
Оставались только редкие немецкие купцы, решившиеся зимовать на Печенге для обустройства своих торговых дел.
В один из дождливых дней с карбаса у причала сошел человек, с головой укрытый кожаным плащом. По размокшим грязям он дошагал до немецкого гостиного дома и забарабанил кулаком в дверь. Слуга из русских впустил его, провел на второй ярус хором, к жилым клетям, которые занимал прикащик Истратов.
— Ну, здоров будь, Михайло Лукич. Принимай, что ли, гостя.
Воинский голова Палицын сбросил мокрый плащ на руки слуге и перешагнул через порог.
— Не ожидал, — сумрачно проговорил хозяин, придя в себя от изумления. — Проходи, коли пришел.
Усевшись в разных концах горницы, они настороженно и неприветливо изучали друг друга.
— Ну так вот, Михайло Лукич, — хмуро заговорил Аверкий. — Зла я тебе никакого не сделал и впредь не сделаю. А что до твоей вражды ко мне, так это пустое. Крови твоей родни на мне нет. Да и не такой я злодей, как ты себе мнишь. А пришел я просить отдать за меня твою дочь, Настасью Михайловну...
Истратов поднялся с лавки, вспыхнув лицом и взором.
— Вижу, ты не в своем уме, господин Палицын. Спаси тебя Бог, конечно, за дочь, что вырвал ее из рук лопской ведьмы. Но в жены Настену тебе отдать?.. Единственную дочь, которую от кромешного зверья уберег... тебе, опричному разбойнику!..
Аверкий тоже уязвленно вскочил.
— А за немца-еретика, торгового мужика — лучше?! Чтоб там, в немцах, душу свою погубила?! Нет на Руси такого закона — девиц за иноверцев отдавать. Сам разбойником станешь, если сотворишь такое дело!
— Неужто так люба тебе моя дочь? — усмехнулся Истратов, садясь. — Приданого-то за ней ни полушки нету. И позору не боишься? Кто я при тебе буду — приживал безвестный? Тяглец посадский или казак беспортошный? Немцы меня при таком повороте погонят, а служилая честь нынче не про нас, беглых. Поруха и твоей чести будет, что жену неведомого рода взял.
