— Ярассим не хотел отдавай чуди ноайде-вуонгга, — кивал лопин. — Они достал железо и хотел отрезать мой господина ухо. Ярассим сделал хитро, обманул чудь и стал киккед. Они два сидел-сидел, смотрел, потом кричал и побежал из кедд, превратился в кедьке-сайво, два каменный дух. Другая чудь пришла искать, видела кедьке-сайво, говори с каменный дух. Ярассим злой кебун. Чудь сильно страшно испугался и плыви в море. — Лопин стронулся с места, позвал за собой Палицына: — Пошли, голова, сам увидеть кедьке-сайво из чуди. Вон там.
Палицын вопросительно посмотрел на монаха.
— Он говорит, два свеянина, которые пытали колдуна, превратились в каменных говорящих истуканов.
Палицын, а вслед и прочие гурьбой потянулись за лопином, столь затейливо врущим, что даже не хотелось дать ему по шапке. В двухстах саженях от покинутого свейского становища скалистая поверхность острова бугрилась каменными фигурами. Иные росли прямо из земли, другие были рукотворны и сложены из валунов. В стороне от каменной рощи прижался к мшистой скале лопский кожаный шалаш со струйкой дыма из верха. Лопин уверенно подвел Палицына к двум крайним каменным столбам. Они были невысоки и кособоки.
Аверкий с пренебрежительной усмешкой тронул один.
— А расколдовать их твой колдун сможет?
Мужик решительно затряс головой. Сам он к столбам опасливо не приближался.
— Они мертвый человек, живой дух, кедьке-сайво.
— На лодью вздынем, — предложил Яшка Замятия, — в монастырь отвезем к соловецким угодникам, там расколдуются. Спрос бы с нехристей снять, Аверкий Иваныч, пошто они в наше море залучились и чернецов пугать задумали.
— А ты с ими так поговори, Яшка, — осторожно ухмылялись стрельцы. — Авось отзовутся.
— А чо, и поговорю! — Замятия гоголем подошел к ближнему столбу, махом перекрестился, постучал кулаком. — Есть кто? Отзовись на православный спрос!
Стрельцы, холопы, монастырские мужики тревожно притихли. Но истукан тоже молчал. Яшка приложился к нему ухом и вдруг отпрянул. Те, кто стоял близко, явственно услышали тяжкий протяжный вздох, вылетевший из каменной груди, и изумленно огородились крестным знамением.
— Так они ж немчины, — осенило кого-то, — по-нашему-то не знают. Ты их по-свейски спроси, Яша.
Аверкий невольно повернулся к монаху. Но тот наотрез отказался общаться с камнями:
— Полно-то бесов тешить. Нечистые всякую человечью речь понимают.
Так и остались истуканы не спрошены. А быль про обернувшихся камнями немцев на Кузове разнеслась с тех пор по всему Поморью.
7
Низко согнув шею, чтоб не стукнуться макушкой о притолоку, Аверкий вошел в келью. Старец, молившийся под образами, ради гостя поднимался с колен. Палицын поддержал его, однако почувствовал, что старик еще крепок и не нуждается в помощи.
— Что привело тебя ко мне, чадо Божье? — Феодорит сел на широкую лавку, служившую ему ложем. Аверкию предложил скамью возле книжного стольца.
— Пришел просить тебя, старче... — Голос Палицына пресекся от волнения. Раздернув ворот кафтана и потерев грудь, он выдохнул: — Благослови, отче святый, на бегство в Литву! Душно мне на Руси, невмоготу стало.
— Чем плоха тебе Русь? — Из глаз старика на государева служильца засмотрелась чистая по-детски душа.
— Сам знаешь, отче, — жестко молвил Аверкий. — Опричнина царская душит. Государь свою землю кровью и лютостью устрашает, дабы от измен и смут остеречь. А я не могу больше в злодействах участие иметь. Людей ни за что губить не хочу! Хватит, напились крови, скоро тонуть в ней будем, как в речной воде. Да что говорю — скоро. Уже! От Москвы головешки остались. Войной на нас прут, как саранча, со всех сторон...
— Кто может заставить тебя творить злодейства, когда сам воспротивишься? — прервал его старец.
— Кто? — горько усмехнулся Палицын. — А ты не ведаешь, отче? Из государевой опричнины легкого ходу нет. Либо на смертное мученье, либо тайком вон с Руси. И разве я первый? Сколько бояр и князей, да дворян в Литву перебежало, всех пальцев не хватит счесть.
— Почему ж у меня благословенья ищешь? Кто тех благословлял, там и проси.
Аверкий растерянно тянул с ответом.
— А ты совсем не помнишь меня, отче? — спросил наконец. — Я был в отряде Басарги Леонтьева, когда по царскому указу вершили правёж на вашем Терском берегу.
Феодорит, вглядевшись, качнул головой.
— Не припомню.
— А правеж-то помнишь? Дьяка Разбойного приказа Басаргу Федоровича помнишь?
— Как не помнить. Села поморские доныне в запустении стоят от Басаргина правежа.
* * *
В опричную дружину к Басарге Леонтьеву, помощнику судьи Разбойного приказа, набрались с полсотни московских боярских детей и дворян. В Колмогорах к ним добавилось еще столько же: губных подьячих и ярыжек, приказных исполнителей, городовых служильцев по прибору. Сверху приложили своих охочих людей купцы Бачурины, по чьему навету постигла Варзугу и иные поморские села царская немилость. Да Басарга прихватил самого колмогорского губного старосту для сыска по варзужскому долгу перед казной.
На четырех лодьях переплыли море и в карбасах поднялись на двадцать верст по реке к селу. Без малого седмицу на площади у церкви кипела работа. Разложенных по скамьям мужиков без портов били палками по мягким местам, по ногам и пяткам, выколачивая рубли, недобранные откупщиками пошлин Бачуриными. Тут же, запертые в храме вместе с попом, ждали своего череда остальные. Под замок их засадили для того, чтоб не разбежались по лесным дебрям, а попа — чтоб не мешался под ногами. Стегаемые батогами исходили криком и стонами, но долга за собой не признавали. Однако, забитые по полусмерти, припоминали, где в своем дому схоронено про запас серебришко, поморский жемчуг или меха. Старых и хворых, не выдержавших лютого правежа и замолчавших навек, скидывали к могилам за церковью. У паперти теснились воющие женки, во все глаза глядевшие на срамные муки своих мужиков, но боявшиеся смотреть на врытый посреди площади столб. К толстому бревну был привязан варзужский земский староста с поднятыми кверху руками. Басарге Федоровичу нравились такие шутки. Выходило, будто староста сам держит свою голову, утвержденную на верхушке столба.
Рядом с церковью стояли строения соловецкого подворья. Оттуда время от времени выходил, хрустя костяшками пальцев, опричный дьяк Пивов, дышал воздухом, наблюдал правеж. Этот к отряду Басарги отношения не имел, а в Варзуге был наездом из Соловецкого монастыря. Там в те же дни шло дознание по делу митрополита Филиппа: для суда выбивали из монахов свидетельства порочного жития бывшего соловецкого игумена. Сыск продвигался туго, и вспомнили о монастырском подворье в Варзуге. Как Пивов ласкал на допросе двух иноков, монастырских тиунов, старого да молодого, можно было догадаться по его разбитому кулаку и вскрикам, доносившимся из открытых окон избы.
По селу трудились люди Бачуриных, ведомые губными подьячими. Намечали по списку дворы, выгребали дочиста добро, грузили в обозы и везли на пристани, туда же вели отловленную скотину. Для пущей уверенности в покрытии долга раскатывали избы на бревна, на реке связывали в плоты и гнали к лодьям. Опричные рыскали, оставляя за собой кровавые следы, горький стыд девок и бабью ненависть.
Дружок и ровесник Аверкия Палицына, восемнадцатилетний повеса Ермоха Кречет позвал его шугануть от церкви женок: их вой утомлял и хотелось развеселиться. Вдвоем налетели на баб, помахали вхолостую саблями. Хохоча, принялись ловить разбегающихся и визжащих молодух. К забаве присоединились другие. Аверкий, упустив свою бабенку, вернулся к паперти. На него бесстрашно глядела большими темными глазами молодайка, прикрывая руками выпирающий живот.
— Ты чего? — Безусый опричник, привыкший видеть у земских баб и девок ненависть к своим опричным мучителям и страх, в этот раз почувствовал совсем иное. Поморская женка взирала на него с суровой брезгливостью. Палицын опешил. — А ну опусти глаза-то, дура. Чего вызверилась?.. Или распластать тебя прямо тут, краса ненаглядна?
