Белая поморская ночь стала благословением, позволив совершить то, что задумывалось. Будь здесь обыкновенные темные ночи, палицынская дружина переломала бы ноги средь кузовских камней, заросших малиной оврагов, горных щелей и осыпей, огнями обнаружила бы себя перед свеями и полегла б в неравном бою. Теперь же все было готово, чтобы с зарею на головы варягов внезапно посыпались подарки.
Их в самом деле было много. Не шесть сотен, но и не менее трех, не считая прикованных цепями к веслам гребцов. Лодья Палицына с пятью десятками людей на борту подошла к Малому Кузову накануне, заложив большой обходной круг. Вспомнивший былое ремесло монах-свеянин и кормщик-помор подвели судно к той стороне острова, что смотрела на Кемь. Развалины свейского укрепления были на другом берегу, за островной горой более полсотни саженей ввысь. Высланные на гору лазутчики вернулись перед полуночью. Тот же час на островную высоту, сторожась и безмолвствуя, полезла дружина, отягощенная пушечными стволами и станинами, ядрами, пороховым зельем, стрелецкими пищалями. Задолго до утренних красок на ровном месте склона встали четыре пушки, нацеленные на береговой вражий стан и галеры в мелком заливе.
Аверкий дал людям час на отдых, выставил дозорных. Внизу у варягов было неспокойно, шумно, так что велел смотреть в оба. Сам прилег на мху у двух больших валунов, стоящих один на другом. Отяжелевшая голова утягивала в сон, но дрема вмиг слетела, когда из-за камней шагнула дикая девка. Как в прошлый раз, она села рядом на колени, наклонила голову, с бабьим любопытством рассматривала его.
— Знаю про твою беду, — первой заговорила она, когда оба намолчались вдоволь, глядя друг на дружку. — Тебе плохо. Ты отчаялся. Ты гонишься за смертью.
— Что за глупая блажь, — возразил Аверкий, ничуть не желая, чтоб девка лезла в душу. Он приподнялся на своем ложе, упершись спиной в камень.
— Корабли чуди уйдут на всхожем солнце. Не преследуй их. Они поплывут к своей земле. А я жду тебя там, куда ты идешь. Ты привезешь и отдашь мне то, что хочу забрать у тебя. То, от чего случилось с тобой все плохое и злое.
— Что ты хочешь забрать? — нахмурился Палицын.
— Вот это. — Девка ткнула пальцем в кожаный кошель у него на поясе. — Что внутри. Она приносит несчастье твоему роду, потому что она моего племени, а не твоего.
— Я не верю тебе. Это искусная вещь, она не может принадлежать диким инородцам.
— Не веришь? — словно бы удивилась девка. — Но ты же развязал мои узелки. Ты видел ветер.
Нойда наклонилась, приблизив к нему серые, как холодное море, глаза. Они заглядывали внутрь него, как в окно.
— Почему не веришь?
— Верю, — через силу выдавил Аверкий. И добавил громче: — Верю тебе, Нойда.
Бездонные, как море, глаза стали еще ближе, закрыв собой все. Одной рукой он попытался расстегнуть кошель, желая тотчас отдать ей то, что просит. Но ее прохладная, как ночь, ладонь легла сверху.
— Позже. Когда ты придешь ко мне, я смогу взять.
Аверкий быстро и жадно схватил ее за плечи, приник губами, опрокинул наземь. Ее руки сильно и нежно гладили его голову, вползали за ворот рубахи на спине, щекотали до судорожного исступления. Она раскрылась для него как созревший цветок под утренним солнцем, впустила к себе как трудолюбивого шмеля, насытила его своим нектаром...
— Не уходи, Нойда, — попросил он. — Побудь еще немного.
— Почему зовешь меня так? — раздался в ответ тихий смех.
— Ты сама так назвалась.
— Я — нойда, а не Нойда. Мне надо возвращаться.
Ничего не поняв, Аверкий молча смотрел, как она уходит и исчезает за лопскими каменными идолами.
Потом его стало трясти. Донеслись крики. Кто-то звал заполошным воплем:
— Аверкий Иваныч! Аверкий Иваныч! Свеи уходят!
Палицын открыл глаза. В недоумении уставился на орущего Яшку Замятню, одного из стрельцов, выставленных в сторожу.
— Уходят свеи, — моргая, повторил Яшка. — В каракатицы свои уж погрузились.
— Дрыхли? — с суровым укором спросил Палицын, подскакивая.
— Ни в одном глазу сна не было, — побожился Замятия. — Туману ж с моря нанесло.
— Ну и где твой туман?
Берег был чист и пуст, а с галер в заливе доносились свистки, управляющие работой гребцов.
— Так развеяло, — простодушно соврал Яшка.
Палицын поднес к его носу кулак. Однако зла на брехливого дурня и второго прозевавшего дозорного не держал. Тело еще хранило сладость ночного приключения, и помнились слова вновь пригрезившейся девки, что свеи поплывут прочь из русских пределов.
Когда галеры вышли в открытое море и стало ясно, что направляются не в соловецкую сторону, а к Горлу, встречь северному солнцу, Палицын со стрельцами спустился к подножью скал. Повсюду среди камней, в траве и мхах валялись обглоданные кости, объедки, целые и битые бутыли, чернели кострища.
— Спешно собирались, — изрек Гришка Черлень, кивая на оставленный котел и плащ у тлеющего костра.
Таких следов внезапного бегства нашлось немало: выплеснутое в траву варево, забытые ножи и утварь, обмотки для ног, даже кисет с табашным зельем.
— Чего их спугнуло-то, а?
Гадать о том не было смысла. Переступая через камни, как цапля, Аверкий подобрался к длинному осыпавшемуся валу на перешейке высокого и долгого мыса. Тут свеи когда-то строили свою крепость, но не преуспели, а время разворошило и то, что было сделано.
Словно почувствовав спиной чужой взгляд, Палицын обернулся. Сначала никого не увидел. Обнажив саблю, он двинулся к поросли ракитника на взгорье за огромным угловатым камнем. Тотчас уловил среди ветвей движение. Крикнув стрельцам, он побежал.
Из заросли на приказ вылезать боязливо выступил низкорослый мужик в убогой одежде из оленьих кож.
— Не убивай лопина, не убивай! — испуганно заговорил он. — Лопин плох не делай, он жить со свой господина. Мой господина Ярассим, он киккед. Там, — мужик показал на дальние прибрежные скалы, — там.
— Лопин? — переспросил Палицын, удивившись не столько тому, что на пустынном острове кто-то живет, сколько запоздалой догадке: девка-ведовка, что приходила к нему в видениях, тоже из лопского народца.
Столпились подоспевшие стрельцы. За ними набежали оружные холопы и монастырские работные мужики, вызвавшиеся плыть с Палицыным на Кузова.
— Так это ты, что ли, гриб-сморчок, прогнал свеев? — осведомился Яшка Замятня.
Грянул хохот. Лопский мужичок озирался с вымученной улыбкой.
— Руус не будет делай плох мой господина? Ярассим злой, когда делай ему плох. Оцень злой, страшно.
— А, так это твой хозяин напугал свеев? — зубоскалили стрельцы.
Рядом с Аверкием встал монах, тоже ночевавший на кузовской горе. С собой в море Палицын взял его еще и на тот случай, если б довелось пленить кого-то из свеев и надо было б допросить.
— Похоже, будто его хозяин колдователь, — сказал чернец. — На Кузовах каждое лето живет лаппонский колдователь.
— Колдун?!
Стрельцы попятились от мужика. Монастырские принялись плеваться и креститься. С лопским ведьмаком связываться никому не хотелось.
— А ну веди к своему колдуну, — велел Аверкий. — Дознание буду делать.
Лопин затрепетал.
— Ярассим не говори рууси молва, не люби руус. Если приведу, господина сделай мне плох. Дознай, голова, меня. Я говори про чудь, знай, почему уплыл.
— Почему?
— Воин чудь пришли в кёдд Ярассим. Они хотел отобрать у него ноайде-вуонгга для колдуй. Чудь знай — саами хорошо колдуй, побеждай воинов чудь. — В хвастовстве лопина просквозила гордость.
Монах-свеянин, охнув, всплеснул руками.
— Господь, вразуми моих единоплеменных!
— Ты, отче, хоть чего-нибудь понял? — спросил Аверкий.
— Они выведывали у колдуна способы лопских кудесов, чтобы побеждать врага не мечом, а бесьим ухищрением. О горе моей стране!
Шестеро стрельцов единодушно и хмуро не одобрили:
— Нечестно воевать удумали, люторские нехристи... Да ничего, с нами Бог и крестная сила. Бесям хвосты всегда накрутим.
