— Готовиться, — с суровой складкой на лбу ответил воинский голова. — Подмоги ждать неоткуда.
6
На утренней зоре третьего дня от Сосновой губы к монастырю примчал на коне вестник: в голомяни против острова объявились два немецких корабля. Берег Благополучной губы окрест обители немедленно стал похож на разворошенный муравейник. Но бестолковой суетни не было. Монастырский люд, разбившись на десятки и вооружась топорами, вилами, рогатинами, деловито и сосредоточенно занимал ранее оговоренные места. Рогатин, наскоро выкованных в кузне, на всех не хватало, мужики загодя мастерили себе сами кистени из цепей, ремней и камня, настрогали дубья. Монахи истово молились в Преображенском соборе, готовясь к последнему причастию. На ближнем подступе к обители рассредоточились стрельцы. Челядь тащила от каменной сушильни просушенное после морского плаванья пороховое зелье. Четыре пушки Палицын расставил так, чтоб полностью перекрыть свеям ход в монастырский залив. Две встали за воздвигнутыми валунными укрытиями на противоположных берегах узкого горлышка. Две другие подальше, на вытянутых мысах против Бабьего и Игуменского островков. Сам Палицын объезжал свое изготовившееся к бою малое войско на монастырской тягловой лошади с соломенным тюфяком вместо седла.
Все будто замерло на несколько часов, даже чайки перестали орать, пока свейские корабли медленно огибали в море большой Соловецкий остров. И когда от Филипповых рыбных садков к Аверкию заполошно прискакал смотрящий, вдруг схлынуло звеневшее у него в ушах напряжение. Свеи вошли в Благополучную губу. Палицын перекрестился:
— С Богом, православные!
Разбойные галеры шли не торопясь, прощупывая незнакомый залив со множеством мелей и подводных скал. От мыса против Бабьего острова, где находился воинский голова, один из кораблей стал виден лишь час спустя. Когда в поле зрения появился второй, Палицын махнул рукой. Пушкарь запалил фитиль.
Изрыгнув ядро и пламя в сторону врага, пушка окуталась дымом. Поднявшийся ветер быстро сдул его в море. Второй выстрел глухо прозвучал с противоположного мыса. Достичь цели ядра не могли, это было предупреждение свеям — обитель боеспособна и не достанется им легко. Палицын, однако, понимал шаткость своих расчетов. Чтобы не переть на пушки, свеи могли пристать к дальнему берегу и высадиться там. А затем шесть сотен — или сколько их — хорошо вооруженных головорезов ринутся к монастырю в обход и в одночасье сметут всю его хлипкую оборону.
Свеи остановили корабли. Какая-то натянутая до предела струна снова зазвенела у Аверкия в голове, но звон теперь мешался со свистом холодного ветра. Не к месту вспомнилась дикая девка, приходившая к нему в двинском устье. Что она сказала-то тогда? Узелки... ветры... чепуха какая-то. А ведь он так и не выкинул ту глупую веревку. Запихнул ее в кошель на поясе, точно драгоценность, добытую в опричном походе по боярским вотчинам.
Палицын рванул застежку, выхватил веревку и стал лихорадочно, ломая отросшие ногти и хватая зубами, развязывать тугие узлы. Первый, второй... третий. Остервенело махнул веревкой в сторону моря и свейских кораблей. И сразу, как только бросил ее наземь, успокоился, пришел в себя.
Ничего не случилось. Ветер не обернулся дьявольским посвистом, не обрушился на море бесовской злостью. Аверкий поддел сапогом веревку — то ли с облегчением, то ли разочарованно швырнул ее в набежавшую волну. Усмехнулся над собой.
Свеи тем временем повернули, направившись к Кислой губе. Аверкий выругался вслух и вспрыгнул на коня. В тот же миг свирепый порыв ветра сорвал с него шапку и унес в море. Палицын припал к шее лошади, чтобы не сбросило и его. С треском переломились позади две кривые сосны. Пушкарь и два челядина прижались к валунному укрытию, с которого уже падали к морю верхние камни. Небо стремительно и грозно темнело.
Палицын все же скатился с коня, припал к земле. Сквозь грохот моря никто не слышал дикого вопля, с которым из его груди вырывались злая радость, страх и скопившаяся там боль...
* * *
В сон нагло и громко влез Спирька. «Вставай, Аверкий Иваныч! Свейский воевода тебя требует. Казнить будут за твои злодейства!» Палицын потянулся к холопьей роже, чтобы схватить за нос, и тут пробудился.
— А? Что? Свеи?!
Спирька щеткой зачищал на хозяйском кафтане свежие пятна грязи.
— Ушли свеи-то. Ночью, как ты велел, Аверкий Иваныч, по всему берегу палили костры. Хоша и светло, а лес-то темен, кто там с моря разглядит, сколько у нас войску. Спужался немец треклятый...
— Надолго ль? — Палицын спустил ноги в чулках на пол, растер ладонями лицо.
— Жалко, бурей их не разметало, — помечтал Спирька. — Недолго море серчало. А сказывают, будто-де море по многу дней лютовать может... Страх на море-то жить.
— Час который?
— Монахи заутреню поют. Игумен за тобой прислал, Аверкий Иваныч. Пожаловать просит.
Спирька подал кафтан и сапоги.
В игуменской келье Палицына ждали трое. Третий был древний старец лет девяноста, с пожелтевшей от ветхости длинной бородой и по-ребячьи ясным взглядом. При виде его Аверкий смутился, отвел глаза. Неуверенно опустился на лавку, теряясь в догадках, о чем будет разговор. Оказалось, однако, у всех на уме свеи, а не иное что. Возле полуночи оба их корабля стояли, зачаленные, у Белухиной луды, что на середине между монастырской губой и Сосновой. Высаживаться на Соловецкий остров они, по всему судя, не станут.
— Это по чему же судя? — спросил Палицын.
— Отец Феодорит из Кандалакши к Соловцу шел. — Игумен кивнул на старца. — На своем карбасе у них под боком проплыл да обрывок разговор поймал.
— Как это под боком проплыл? — сильно удивился воинский голова. — А разговаривали они что ж — по-русски?
— Как не замечен остался — о том не ведаю, — прошелестел старец. — А говорили... на одном борту по-свейски, на другом еще и иную речь уловил, мнится, будто аглицкую.
— Ты, старче, немецкую молвь разумеешь? — продолжал изумляться Палицын. — Откуда?
— Разуметь не разумею, а коль единожды слышал наречие, то впредь отличу от иных, — тихо ронял слова старец. — Свейскую речь слыхал тому назад лет семьдесят с лишком. В тот год, когда князья-воеводы Ушатые свейскую корабельную рать на море разбили. Тогда дед нынешнего государя Ивана Васильевича со свеями впервые воевал.
Палицын, знавший о той войне и морских битвах на Студеном море из родовых преданий, будто окунулся вглубь веков. С трудом верилось, что перед ним живой свидетель тех ратей и сражений, в которых со свеями бился прадед Иван Никитич Палицын.
— Как же ты, старче, знаешь, о чем они говорили?
— Кузова поминали. — Старый монах произнес нечто длинное, непонятное, режущее слух. — Так по памяти-то.
— Замок на Кузовах, — подтянулся к разговору свеянин Игорь, до сих пор сидевший безмолвно. — Они думают, там остатки крепости, которую хотел построить на Кузовских островах наш правитель Стен Стуре. У тебя, отче, память остра, как лезвие меча, и великая способность к чуждым языкам.
— Я видел в то лето, как свеи собирали на острове камни, чтобы строить укрепление. — Феодорит не услышал похвалы.
— Сейчас там ничего нет. Игумен Филипп одиножды взял меня плыть на Кузова. Мы нашли то место. Оно дико, только камни на берегу.
— Отче Варлаам, а вели-ка подать бумаги и чернил, — загорелся мрачной мыслью Палицын. — Надобен мне чертеж этих Кузовов.
— Что придумал-то, Аверкий Иванович? — встревожился игумен.
— Прадеда вспомнил, — усмехнулся Палицын. — Как он свейских немцев на вашем море из пушек бил.
Когда келейник принес бумагу и все потребное, бывший корабельный вож свеянин Игорь опытной рукой начертил соловецкие берега, матерую землю с Кемской волосткой и россыпь Кузовских островов между ними...
* * *
