Палицын, застыло сидевший на ступеньке часовни в Филипповой пустыни, молча отверг протянутую руку холопа с пирогом.
Вторая седмица истекала, как он приходил сюда каждый день, едва белесая ночь превращалась в туманное либо прозрачно-желтое утро, и возвращался в монастырь, когда тропа в лесном сумеречье становилась чуть различима. Днями сидел у часовни с тоской в глазах и все думал о чем-то. Спирька подглядывал издали, поохивал, приволакивал корзину с обильной снедью, тщетно пытался кормить. Ушедший в свое горе хозяин доводил холопа до отчаянья, от которого Спирька спасался тем, что сам съедал все принесенное, уверенно раздаваясь вширь.
— Опять не хочешь, — вздохнул холоп, засовывая пирог себе в рот. — А я нонеча к тебе гостя привел, Аверкий Иваныч. С немцем-то станешь разговаривать? Уж как он просился тебя повидать. Ажно серебро мне в руки совал. Я не взял, што ты! На кой ляд мне его серебро, когда такая беда у нас... Да видать у немца-то дело важнеющее, раз так его подпирает.
— Какого немца? — выплыл из горьких дум Палицын.
— А леший его знает, — обрадовался Спирька. — Приплыл на лодейке да к тебе сразу захотел. Я евойного корабельного вожа-то опросил, как надо. Бает, немец этот в Кандалакше его лодейку подрядил до Онеги. А в Сороцкой волостке прослышали, что на Соловце государев воинский отряд постоем встал. Немец-то и загорелся сюды плыть. Теперя вон он... по-за сосенкой прячется. Я ему строго наказал, чтоб, пока не скажу, не высовывался. Ну так позвать, что ль, немца, Аверкий Иваныч?
— Зови, — равнодушно молвил Палицын.
Спирька умчался, а вместо него перед воинским головой предстал иноземец. В немецком кургузом платье и поморских кожаных сапогах-бахилах выше колен, с учтивым выраженьем на лице. Сняв шляпу с поднятой сеткой от комара, немец приветствовал Палицына легким поклоном.
— Симон ван Салинген из Нидерленд. Я служить в Антверпенский торговый дом. Мы торговать с московский люди в Лаппия, который вы называть Норманния... Мурмания. Мы покупать рыбу, ворвань, кожи и прочий на Печенга и в Мальмюс... в Кола по-русский... Я знать твой несчастье, господин Палитсен, и хорошо понимать. Татарский царь сжечь Москва, много люди погибать. Слава Богу, русский царь Иван спасаться... Но я иметь важный сведений, который больше, чем свой горе, господин каптейн. Надо скоро действовать.
Иноземец запустил руку за пазуху короткого обтяжного кафтана и достал свернутый бумажный лоскут.
— Этот тайный письмо сообщать, что на соловецкий монастер скоро будет нападений швейтский капер... морской разбойник. Этих капер нанять люди из Москоу компани при согласий королева Элизабет, с которой русский царь разорвать дружба. Царь Иван воевать со швейтский капер в Немецкий море, для чего нанять датский корабли. Инглиш джентльмен с королева Элизабет хотеть вернуть дружба царь Иван и своя торговля в Московия. Они задумать хитрость, чтобы заставить царь Иван нанять британский корабли против швейтский капер в Белый море. Это обман! Москоу компани и придворный королева Элизабет замышлять захватить русский берега военный сила. Они поймать царь Иван в ловушка.
Палицын развернул письмо, запачканное кровавыми пятнами.
— Не по-русски писано. — Он повертел бумагу в руках и вернул Салингену. — Почему мне верить тебе, господин иноземец?
— Я не знать, почему не верить, господин каптейн. — Голландец спрятал английскую грамотку на груди. — Этот письмо захватить у тайный посланец в Кола, его писать Уильям Гилмор из Москоу компани. Я говорить с ним, он пить русский вотка и разболтать много что. Его пьяный слова согласны с этот письмо. Еще он писать про тебя, каптейн Оверко Палитсен. Он писать, что ты смочь помешать их замысел. Что надо задержать нападений на Соловец. Но у тебя мало пушки с воинский люди, и на твой корабль надо напасть в море...
Ничего не прочтя по каменному лицу Аверкия, Салинген продолжил убеждать:
— Этот письмо в Лондон, но там его не получить. Скоро швейтский корабли прийти сюда. Враг будет больше, чем русский... у них много оружие, швейтский капер храбрый солдат. Надо делать оборона. Ты все понимать, господин каптейн? — нетерпеливо и слегка раздраженно спросил голландец, видя упрямое равнодушие Палицына. — Если швейты разорить соловецкий монастер, царь Иван сильно сердиться. Он думать про твой измена и не помиловать.
Аверкий посмотрел на иноземца с безнадежной тоской.
— Царь теперь никого не помилует. Опричные первыми на пытку и под топор пойдут. Слыхал, господин иноземец, как опричные полки татар к Москве пустили?.. Все одно теперь. Все огнем горит... В Ливонии нет царю удачи на войне. Крымчаки саранчой все пожрали и еще пожрут. Поморье немцы отгрызут. Коли Бог не смилуется, ни к чему все...
— Я не понимать такой рассуждений, господин каптейн, — горячо возразил Салинген. — Это очень похож на измена. Надо послать за подмога и доставить этот письмо к царь Иван. Он должен знать про коварство Москоу компани и королева Элизабет. Я сам поехать к русский государь. Мне надо один... два воинский люди для охрана.
Аверкий поднялся на ноги, неторопливо застегнул верхние петлицы кафтана.
— Вот тебе, господин иноземец, мои люди. — Он сложил из пальцев шиш и поднес к носу голландца. — Коли не соврал ты, у меня теперь каждая голова на счету. Да и тебя на острову попридержу. Шпажка твоя не лишней станет, а я погляжу, как твои слова сбудутся. Если ложно свидетельство, кандалы на тебя надену и в Колмогоры отправлю.
Салинген не дрогнул.
— Благодарить за честь, господин каптейн. — Он коротко поклонился. — Если я погибнуть от швейтский капер, царь Иван никогда не узнать подлинный слова Уильям Гилмор о военный захват русский земель. Он также не узнать, что Гилмор был опричник и много понимать в московитский дела, видеть русский войско, оружие, военный крепости...
— Ступай за мной, господин Салинген.
Палицын, после слов голландца о немце-опричнике полностью ему поверивший, быстро зашагал к монастырю...
Разговор с игуменом на сей раз был долог. Услыхав о свейской угрозе для обители, настоятель озабоченно велел позвать келаря, а тому наказал разыскать в соловецких пределах промысловых мужиков, что привели вчера рыбную лодью и сказывали келарю про виденные у Терского берега иноземные суда. Когда мужики сыскались и предстали, игумен Варлаам расспросил их про корабли.
— Быват, аглички корабелки-от, два зараз, — переглянулись мужики. — Будто заблудимши в море-то. Оне ж, бывалочи, от Гирла повдоль Зимнего берегу плават ко двинским устьям, а туто их к Терскому занесло. Мы-то подходить не стали, далеко оне шли, от Тетринска становища. Больши, длинны таки корабелки, паруса сронили, на весельном ходу бежали, што твоя сороконога. Немчи таку каракатицу халерой зовут, гребцы-то на ей подневольны люди, полоняники але тати, к веслам прикованы.
— Сколько воинов с оружием можно взять на такой корабль? — спросил Палицын.
— Дак поболе, чем на наши-от. Сотенки две. Аль три, ежли как сельдей в бочку набить. Не, не боле трех-то. А ты, господине, думашь, немчи повоевать нас пришли? — встревожились поморы.
Мужиков выставили за дверь и сели втроем с келарем думать. Против шестисот разбойных свеев на двух кораблях Палицын мог выставить самого себя, шестерых стрельцов с пищалями, бердышами и саблями да пушечный наряд из четырех стволов с пушкарями и обслугой. Да походную челядь и оружных холопов более десятка. А есть ли у свейских каперов свои пушки, пока неведомо.
Игумен выложил соловецкую цифирь: сто семьдесят два инока, коим из оружия дозволены только пост и молитва, двадцать четыре послушника и с две сотни монастырских работников на всех шести островах, да мирских богомольцев десятков пять, из них половина бабы. Келарь дополнил: ни холодного, ни огнепального оружия в монастыре от основания не заведено. Как и крепостного ограждения, добавил Палицын.
— А что ж делать-то, Аверкий Иваныч? — в растерянности спросил игумен.
