Аверкий молча выслушал короткий отчет игумена и попросил лишь об одном: чтобы ему прислали какого-нибудь монаха, который хорошо знал Филиппа и мог рассказать, что за человек тот был.
Наутро в гостиный покой, где поселился Палицын, вошел не старый еще инок со светлыми волосами до плеч из-под скуфьи, с короткой рыбацкой бородой, с жестким нерусским выговором и необычным для монаха именем Игорь. На расспрос ответил, что родом он свеянин и в своем отечестве звался Ингвар, а в соловецком монастыре живет четырнадцать лет.
Палицын догадался — так монахи показали свое отношение к царскому опричнику. На доверительную просьбу ответили сомнением, неверием в его доверие. Определили ему в рассказчики человека нерусского рода, будто говорили: нашим словам все равно не поверишь, так слушай иноземца. Стало обидно.
Свеянин повел его по монастырю. Показывал каменное великолепье двух соборов, возведенных Филиппом, один из которых назвал кораблем с тремя мачтами-куполами, а другой, пятиглавый, градом небесным Иерусалимом. Эти храмы были первое, что видели с моря все приплывавшие в монастырь. Но Аверкий будто только теперь узрел их во всей мощи и суровой красе. В Москве и иных городах кирпичные церкви — не весть какое диво. Их там много. Но тут, на острове посреди холодного моря, от берегов которого еще пятьсот верст надо отшагать в полуденную сторону, чтоб увидеть каменное строение... Откуда они здесь? Будто целиком перенеслись из иного места и придавили своим могучим весом остров, став его украшением и средоточием. Свеянин рассказывал, как тяжело было Филиппу уговорить и подвигнуть монахов на строительство сначала первого, затем второго собора... Воля одного пересилила многих.
Потом они углубились по тропе в лес до озера, из которого по рукотворному каналу шла в монастырь вода. Такими же каналами Филипп соединил множество лесных озер, проложив удобный путь по воде через остров.
Инок поведал, как прижился сам в монастыре. Однажды он, свейский шкипер, и еще пятеро поплыли наудачу пограбить русские берега. Вышли рекою в море, приплыли к деревне, откуда все мужики ушли на промысел. Сходу принялись разбойничать. Ингвару ни с того ни с сего стало жалко воющих баб, он кинулся в драку с собственными подельниками. Получил железом по голове. Пятеро свеев убежали в море, а он попал на суд к соловецкому игумену Филиппу. Но игумен за жалость к поморским женкам не стал его судить и взял к себе, потому как возвращаться в свою сторону Ингвару было нельзя.
— Я Филиппу доверился, прижался к нему душой. А через него к русской вере. Снова поверил в чудеса, как в детские лета... В моей стране давно нет монахов и монастырей, нет святости. Там верят от ума, от головы. Верят в то, что может быть. Там уже не поверят в то, что непонятно голове, странно уму. А разве Сын Божий был на земле не для того, чтобы поломать стену, которая стоит между возможно и невозможно?
Они вернулись к монастырю и пошли по дорожке, уводившей на другую сторону острова.
— Когда вокруг человека нет святости, он перестает верить в чудеса. Но не это самое плохо. Совсем плохо, когда вокруг так много святости, что человек не принимает ее за чудо. Понимает ее как обычную вещь, что-то такое обыкновенное, над чем у него власть, над чем хозяин. Может сломать, выбросить, заменить... убить. Так убили Сына Божия... Так вы убили Филиппа.
Аверкий долго не мог ответить, затем все же выдавил:
— Разве Филипп был свят?
— Он был большой ум, большая доброта и большая святость.
Поодаль дорожки среди сосен на взлобке показалась кровля лесной часовни, не так давно ставленной и еще желтевшей янтарными потеками. Вблизи нее сохранялся слабый смоляной запах. Это была Филиппова пустынь. Внутри часовни под образами лежал большой плоский камень. Свеянин опустился перед ним на колени и приложился устами.
— Этот камень он клал ночью в изголовье... За год до того, как царь Иван позвал Филиппа в Москву и сделал митрополитом, здесь ему явился Иисус в страстном облике. В крови и терне...
Аверкий не поверил.
— Кто это видел и может подтвердить?
— Никто. Это поведал Филипп. Потом он сам срубил часовню — там, где стоял Иисус. Шесть лет назад...
Они вышли наружу.
— Таким, как ты, живущим в мирской лжи и верящим ей, трудно узнать в лицо правду. Она видится вам ложью или басней... Кажется, кто-то идет сюда. Очень торопится. Наверное, за тобой.
Тропа, идущая вдоль подошвы пригорка, хорошо просматривалась от часовни. Палицын, хотя не слышал шагов и никаких других звуков, кроме лесных, ждал. В Филипповой пустыни воздух был чист от вездесущего комарья. Было легко, свободно. Хотелось остаться подольше.
Увидев внизу спешащего Спирьку, Аверкий с досадой стал спускаться. А узрев перекошенную рожу холопа, вовсе разозлился — что еще там могло случиться и как раз сейчас?
— Беда, Аверкий Иваныч! — сходу завопил Спирька, плеща руками, как курица крыльями. — Такая беда, что не приведи Бог! Москва-то... Москва погорела! Поганые крымчаки спалили... Хана Девлетку опричные полки не отбили. Прорвался, собака, под самые московские стены!
— Откуда вести?! — побелев, Палицын вцепился в холопий зипун.
— Поморские тяглецы из Онеги на лодейке привезли, — как оглашенный орал Спирька. — По самые стены, собака... Город запалили. Погорело все... Китайгородье, Занеглименье, посады... Царь-то в Ростове упасся, а кремль тож горел! Мертвых тыщи на пожарище ныне лежат, некому погребать!
— Господи Христе, спаси и помилуй... — потрясенно вымолвил монах.
— Татары Девлеткины от огня ушли да округ Москвы все разорили, полоняников в степи погнали... Твой-то двор, Аверкий Иваныч!.. — Спирька жалостно сморщился. — Беда великая... Гонец до тебя, дворский Матюшка... на той же лодейке приплыл, каргопольским трактом спешно добирался...
— Что?! — бешено закричал Палицын. — Говори — что?! Жива Федосья?
— Не сказал мне! — взвыл холоп. — Тебя в монастыре ждет...
Аверкий отшвырнул его с дороги и бросился бежать.
Когда домчался до Святого озера, сердце выпрыгивало из груди через глотку, в глазах стоял красный туман. От монастырских строений навстречу ему шел, не прибавляя шагу, горестно свесив голову без шапки, московский гонец из дворских людей Палицына. Аверкий остановился, задыхаясь.
— Говори!
Дворский помотал башкой со спаленными волосами. Лицо тоже было обгоревшее, язвы ожогов едва затянулись.
— Ничего от двора не осталось... Жену твою... не уберегли. Как пожар раздуло, ее сыскать не могли... Она из хором-то выбежала, никто и не видал. Из слуг твоих я да Епифан Чобот в живых остались. Из челяди трое. Феодосью Гавриловну на четвертый день нашли, у чужого двора притулилась, там ее и накрыло.. . Похоронили у церквы Прокопия Кесарийского. Поп всех мертвых, что свезли туда, заодин отпевал. — Дворский рухнул на колени. — Прости Бога ради, Аверкий Иваныч! Не секи повинну голову. Боярских детей да дворян, да прочих служилых без числа заживо сгорело и задохлось, когда татарву на посадах сдерживали. Посадские в церквах каменных набивались... потом лежали друг на дружке мертвые, в дыму угоревши... Опричный двор подчистую огнем стерло...
— Подчистую... — повторил Палицын, глядя перед собой невидящим взором, в котором застыл ужас.
— А я обратно на Москву не поскачу. Страх там и голод. Ты меня к себе в походные слуги бери, Аверкий Иваныч! Куда хошь, только не обратно...
Не чувствуя сил в ногах, Палицын опустился в траву на обочине дороги. Нету... ничего больше нету... ни жены, ни детей, ни дома, ни стольного города... А есть ли сама Русь? Не сгорела ли и вся она в опричном пожаре?
Тяжко карает Бог московского царя и его слуг за Филиппа-митрополита, за всех без вины умученных, за кровавые реки...
5
— Исхудал ты, Аверкий Иваныч, куды ж это годится, — брюзжал Спирька, — на царевой службе так тощать? Эдак у тебя и сил не будет град-то подымать на самых полуношных северах. Там эть ветры небось льдяные, а? Тебя ровно былинку с ног сшибать будут. На-ко, Аверкий Иваныч, поешь пирогов с палтасиной. Сам игумен тебе прислал.
