Пошатываясь, Гилмор выбрался из-за стола и нетвердым шагом направился к выходу. Голландец остался сидеть, в глубокой задумчивости уставивши неподвижный взор на русского пьяницу, давно храпевшего на лавке у стены. Следовало хорошо поразмыслить над услышанным. Он пока еще не понимал, как следует отнестись к тому, что разболтал англичанин, — как к серьезной угрозе или...
Внезапно он осознал, что русский пьяница уже не храпит, но пристально смотрит на него. Потом мужик встал, сел на место ушедшего Гилмора и совершенно трезво заговорил:
— Прощенья просим, мистр. Ты тут с энтим немчином агличким балакал об чем-то. Видел я, как ты ему деньгу-то передал. Тока ты ему не верь, мистр. Дурной он человечишко. Поганой. Хороший человек не станет винцо-то под лавку сливать.
Салинген резко наклонился и заглянул под стол. На дощатом полу в самом деле разлилась лужа, стекавшая сквозь щели.
— Так чтось облапошил тебя немчин-то, мистр. Пока ты башкой туды-сюды крутил, он винцо-то выливал, а тебе пьянехоньким отобразился. Он ить хитер, крыса агличкая. Привораживать-от словесами зело умеет. А и тебя, гляжу, приворожил. На уду свою поймал, аки рыбину.
— Ты знать тот человек?
— Так знаю, что лучше б вовек не знать. Это ж он пять годов тому назад твоих единоплеменников на торговой лодье за Кильдин-островом вырезал, чтоб они до Колмогор не добрались. Не один, вестимо, с бачуринскими мужиками.
— Как ты знать?! — Салинген вдруг страшно возбудился. Не расследованное убийство Филиппа Винтерконига все эти годы не давало ему покоя. Убийцы не понесли никакого наказания, и само разбойное дело не без помощи англичан было тогда замято.
— Так и я там с ними был, мистр, тож иноземца одного живота лишил. Тока после того разбою у меня вся жись поломалась и навыворот пошла. А он, гляжу, ничо — водку пьет и серебром звенит, богато живет. Но погоди, Бог подлюку в рай-то все равно не пустит.
Голландец, приняв сумрачный вид, положил перед мужиком серебряный талер.
— Я хотеть, чтобы ты следить за ним. Получить еще, если узнать, с кем и где он встречаться в Кола.
— За это, мистр, не сумлевайся. Это мы в лучшем виде сообразим.
Мужик прибрал монету, наспех хлебнул из кувшина водки и сгинул с глаз.
* * *
Шорох был похож на мышиный. Чуткому сну голландца хватило и этой малости, чтобы отлететь прочь. В спальне было светло почти как днем — лучи ночного лапландского солнца уселись на стене.
Салинген рывком повернулся, наставив на грабителя длинный ствол заряженного пистолета, который всегда прятал на ночь под подушку. Вор от испуга клацнул зубами и присел на полусогнутых ногах.
— Да это ж я, мистр... Ффух, напужал ты меня. Самопал-то у тебя какой махонькой. Стрелит-то сильно?.. А я ж тебе подарочек принес, мистр.
Мужик, неведомо как проникший в гостиный дом Антверпенской компании и в личные покои Салингена, нашарил нечто за пазухой и протянул голландцу. Это был свернутый лист бумаги со сломанной печатью, измаранный красным.
— Что такое? Кровь?!
— Ну ты ж просил все узнать про немчина, — стал будто оправдываться мужик. — Повстречался он днем с одним... с барабанского корабля. Передал ему эту писульку. Я отобрал. Барабанца пришлось тогось... рыбам на корм. Не сумлевайся, мистр, твой-то немчин про то не знат. Он сразу на свой корабь пошел, а корабь — в море. А и я думаю, чего мне в Коле-то делать, дай, думаю, тож на Двину подамси. Лодья-то скоро отплыват, вот я и того... потревожил тебя.
Салинген развернул письмо и быстро проглядел послание англичанина.
— Почему печать ломаться? — взволнованно спросил он после. — Ты кому-то давать его? Сам читать?
— Да мы грамоте-то не шибко знам. Поломалась печатка, когда барабанца тогось... Так я пойду, мистр?
Голландец вынул из ящика стола мешочек с деньгами и выложил талер.
— А за немчина ты, мистр, не сумлевайся. Куды он денется. Все под Богом ходим.
Подумав, Салинген отсыпал на стол еще две монеты.
— Это тебе на удача.
— Понял, — уважительно кивнул мужик и сгреб деньги. — Не сумлевайся, мистр. Да меня-то, ежли што, лихом не поминай.
Спровадив незваного гостя, Салинген принялся тщательно изучать послание Гилмора, бывшее ответом на какое-то письмо из Лондона. Через час план действий был готов. Следовало немедленно пускаться в дорогу.
4
Соловецкий остров встретил неприветливо.
Если б можно было, воинский голова Палицын миновал бы монастырь в море далеко стороной. Чем ближе к Соловцу подходила лодья, тем громче скреблись и выли на душе кошки. После всего, что было видено, слышано и пережито за три последних года, от этих мест хотелось быть как можно дальше.
Но обойти боком в Поморье Соловецкую обитель невозможно. На Студеном море и его берегах она — средина, пуп. Кругом ее вотчины, ее люди, ее упрямый, негнущийся дух. На Онеге, в Сороке, на Шуе, в Кеми и Варзуге. Соловецкий игумен здесь почти полновластный хозяин.
Палицыну для исполнения царского указа нужны были люди. Работный люд из поморских сел — древорубы, плотники, строители, затем охочие люди, готовые обучиться для службы стрельцами и пушкарями в новой крепости на порубежье. Людей следовало поднять, сдвинуть с мест, направить на дальний край земли, к ледовитому океану. Этим, по государевой грамоте, должны были заняться соловецкие монахи.
Но кроме царской грамоты имелось словесное внушение дьяка опричного Разрядного приказа воинскому голове Палицыну. Причина тайного наказа была проста — государь Иван Васильевич три года как опалился на соловецких иноков, не верил им и подозревал.
Свою вражду с Филиппом-митрополитом, восставшим против опричнины и гневной царской воли, государь перенес и на обитель, где двадцать лет до того настоятельствовал Филипп. Три года царь мучил соловецкую братию. Пытошными допросами тщетно вытягивали из монахов поклепные свидетельства на Филиппа, когда готовили митрополиту судилище. Вывезли в Москву игумена и монастырских старцев, но и там ничего не добились от них. Соловецкие вотчины вместе с поморскими селами на Терском и Корельском берегу моря показательно подвергли опричному разору. В обезглавленную обитель присылали подьячих переписывать соловецкое добро: особо пристрастно считали царские подарки и вклады — сколько и чего пошло на монастырское украшение и строительство. Будто не иноки жили на Соловце, а тати...
Появление на острову царского опричника со стрельцами монахи восприняли как продолжение мучений. Новый игумен Варлаам, назначенный самим царем, в разговоре с воинским головой не поднимал глаз от четок и торопился с ответами на незаданные вопросы: за царя братия молится исправно и неусыпно, и о сыновьях царских, и о царице, и о даровании победы в войне с ливонскими немцами и ляхами. Изменные же беседы среди братии и прочих соловецких насельников не ведутся, и крамольных настроений противу государя в монастыре нет. За упокой души почившего раба Божия Филиппа такоже молятся, но без рассуждений о делах царских и опричных.
Аверкия так и тянуло спросить, знают ли, какою смертью умер Филипп и с чьего согласия, если не прямого указа. Однако прикусил язык. Конечно, ему хотелось, чтоб и игумен сейчас очутился в таком же постыдном положении, как он сам: воинскому голове давали понять, что считают его тайным царевым соглядатаем, наушником и доносителем. Игумена можно было б поставить на место одним лишь намеком об убийстве Филиппа руками царского любимца Малюты — и смотреть, как монах станет изворачиваться, притворно не верить и униженно, кривя душой, защищать палача Малюту. Так Аверкий и поступил бы — если б не наставления разрядного дьяка. Воинский голова Палицын впрямь явился на Соловецкий остров тайным соглядатаем, искателем измен. Опричным псом, одинаково грызущим правого и виноватого — а уж Бог разберет, кто каков.
Одного разрядный дьяк предвидеть не мог: что воинскому голове и опричнику вдруг придет на душу блажь устыдиться и предать забвению все его внушения.
