Молодуха не испугалась угрозы. А когда Аверкию на шею свалился потный от бега, веселый Ермоха, женка посмотрела и на него. Кречет, пугая, замахнулся на нее и получил в лицо плевок.
— Ах ты б...! — заорал он, дернул с пояса нож и ткнул им бабе под сердце.
Палицын еще долго не мог оторвать Кречета от мертвой женки. Тот блажил матерным криком и ножом располосовывал ей чрево, грудь, лицо. Аверкию жалко было красивой бабы, хоть и дуры, и не хотелось видеть то, что от нее осталось. В конце концов он кулаком по уху свалил дружка наземь и оттащил за ноги.
Распотрошив Варзугу и поделив с Бачуриными прибыль, Басарга Федорович отправился далее вдоль морского берега. Судьбу варзужан-недоимщиков разделили Кашкаранцы и Умба. В Порьей Губе Басаргу Федоровича озлили чернецы из Кокуева монастырька, укорившие разбойного дьяка в немилосердии. От монастырька осталось пепелище, с которого монахи пошли куда глаза глядят.
В Кандалакше Басарга продолжил взыскивать долг, к той поре уже многократно превзойденный добычей с терских сел. Вся эта сторона Поморья была записана им в ответчики за изменников и заговорщиков варзужан.
С Никольского кандалажского монастыря опричные рассчитывали отменно поживиться. Обитель была не бедна — с царских грамот владела вотчинами и солеварнями, имела приписной тягловый люд, сам государь прежде жаловал ей дары. Отнять те дары теперь было не в грех, считал Басарга Федорович.
Разбойный дьяк подошел к монастырю как завоеватель, с полусотней вооруженных опричников. Снесли ворота, переполошили насельников, выдернули из кельи настоятеля, старого-престарого Феодорита. Перерыли вверх дном ризницу, но то, что нашли в ней, не похоже было на монастырскую казну. Тогда приволокли келаря, привязали к опоре деревянной звонницы. На глазах у ветхого Феодорита стали пытать келаря о казне. Отрезали один за другим оба уха, вынули ножом глаз.
Феодорит молился, ни слова не обращая к опричным. Кто-то вспомнил и объявил Басарге, что этот монах — тот самый, которого царь лет десять назад отправлял в турецкую державу, дабы вытребовать задним числом у патриархов восточных Церквей соборное благословение на царский чин для русского государя. Греки после того прислали в Москву и благословение, и книгу царского венчания, а Феодориту было жаловано из московской казны немало серебра.
Упоминание о царской щедрой милости к игумену ныне опального монастыря привело Басаргу в большое раздражение. На чуть живом келаре разодрали подрясник и лоскутами стали снимать с тулова кожу. Самого Феодорита разбойный дьяк схватил за бороду, дернул, повалив на колени.
— Ладно, старик, казну мы и так найдем. А твоего казначея отпущу живым и остальных не трону, если дашь свидетельство на Филиппа-митрополита. Подтвердишь, что Филипп предавался содомскому греху, тогда оставим твой монастырь в покое.
— Не знаю такого греха за Филиппом. А казны, которую хотите, нет в моем монастыре и не было. Серебра царского я взял немного, и то убогим роздал.
Басарга в ярости бросил игумена наземь. Келаря по его знаку прикончили. Опричные рассыпались по обители, потоптав лежащего Феодорита.
Аверкий не спешил присоединиться к ним в грабеже. Он остался один на один со стариком, кряхтевшим в дворовой грязи. Подошел, опустился рядом.
— Скажи, чернец, отчего тут все грудью встают за Филиппа? Или себя святыми мните, что даже напрасной смерти не боитесь, или его святым почитаете?
Феодорит медленно поднялся на ноги и побрел к обезображенному трупу келаря у столба. Он взял голову замученного монаха и поцеловал в лоб.
— Ответь, чернец! — разозлясь на его молчание, крикнул Палицын.
— Я чернец по своей воле, — повернулся к нему старец. — А на тебя рясу наденут против твоей воли и повезут куда не хочешь. Тогда задашь свой вопрос Филипповым костям.
Аверкий решил, что у старика помутился разум. Но напоследок обличил его:
— Зачем не разрешил келарю говорить про казну? Он же из-за тебя молчал, я видел! Из-за тебя он убит!
— Кто убил его, Бог видел и знает, — ответил Феодорит, пройдя мимо Палицына. — Приспела ему смерть, созрел для иной жизни. В послушании дух испустил... Тебе и твоим такой подвиг неведом... А казны-то нет никакой у нас.
Но чем откупиться от грабежа у старца все же нашлось. Он пошел к Басарге и говорил с ним о чем-то. Разбойный дьяк отдал опричным приказ убираться из монастыря и оставить все взятое. Разоры, правеж, иное насилие прекратились и по всей Кандалакше. На казенном подворье, где жили сборщики дани с лопской земли, загодя сбежавшие на Мурман от опричной грозы, по подсказкам Феодорита в самом дальнем закуте подклета подняли напольные доски, вскрыли подземную кладовую, извлекли тяжелый окованный ларь на замке. Что в том ларе, Басарга Федорович не показал никому.
В ту же ночь казенное подворье, занятое под жилье опричными, вспыхнуло внезапным огнем и сгорело дотла. Насмерть перепуганные странными видениями на пожаре государевы псы с утра погрузились в лодьи и убрались из Кандалакши.
* * *
— Я и в новгородской резне был, — с жаром рассказывал Аверкий, сидя перед старцем в келье, — в крови там умылся. А перед Новгородом с царским палачом Малютой Скуратовым в Тверь ездил. Малым отрядом в Отроч монастырь прискакали, где Филипп в опале за приставами жил. Там его Малюта и задушил, и сразу в могилу велел монахам зарыть. Нам молчать приказал под страхом смерти... Потом на Москве казни были... Я, отче, — в глухом отчаянии промолвил он, — в опричнине все потерял. Отца, жену, сынов малых, дом... все у меня Бог отнял... А думаю теперь, что возмездие это нам за Филиппа — Москва-то сгоревшая. Я тогда, как и все, зол был на Филиппа за его обличения, за то, что царя нудил опричнину отменить. А нынче вижу его святость. И в тебе, старче, вижу другого Филиппа... А на Руси святости нет более. Верно, только здесь, на краю земли, и осталась она.
— Во мне святость не ищи, — качнул белой головой старец. — Там, куда послан, найдешь ее, у Трифона, начальника печенгского монастырского житья. Говорить с ним будешь, так спроси, сколько он крови невинной пролил в давние годы. Коли ты о Басаргине правеже поминал, ответь, знаешь ли, что было в сундуке, которым я откупил у вашего разбойного дьяка Кандалакшу со всеми ее людьми?
— Не знаю. А что там было?
— Золото. Трифон в свои атаманские годы это золото в Норвеге награбил и спрятал. Я о том от него знал, да не знал, к чему это грабленное золото применить. Вот и сгодилось... грабленным грабителей насытить...
— Как же — кровь лил, грабил и святым сделался? — недоумевал Палицын.
— Прощение от Бога, не от людей... Люди-то, живые, могут и не простить.
— Царь наш тоже реки крови льет и прилюдно в храме кается. Истово кается! Только где ж тут святость? — Аверкий не понимал старца и хмурился. Но вдруг вспомнил московские внушения: — Разрядный дьяк говорил, будто царь весьма почитает печенгского Трифона как святого. От тех пор почитает, когда Трифон перед царем в его палатах предстал и царские пожалованья из Москвы для своего монастыря унес.
— Может, и рассказал Трифон царю о своей жизни... — покивал старец. — Сердце царево в руке Божьей. Однако и сердце Филиппа, церковного пастыря, было в руке Господней. Если один стал насмерть бороть другого...
Договаривать свою мысль он не стал. Аверкий додумал сам: не хотел и не мог Феодорит предавать царя словесному суду. Старый монах меж тем заговорил совсем об ином:
— Знаешь ты, чадо, каково в Литве православным жить? Зачем стремишься туда? Кому служить станешь? Ляшскому королю-латыннику?
— К князю Андрею Курбскому в службу пойду. Он честен и благороден.
— Князь Андрей, с Руси бежавши, литвинскую закваску воспринял, — возразил Феодорит. — Ожесточился душой, умом разрыхлился, верою ослабел.
— Откуда о том ведомо? — усомнился Палицын.
— Присылал он мне грамотку из Литвы, писал, как живет, чем дышит.
