Клетскую дверь, за которой жил царский посол, он открыл ногой. Обе руки были заняты, а холопа и монаха-служку он отослал прочь. Сгрузил пару откупоренных аглицких винных бутылей и две высокие чарки на стол, за которым мрачно и постно трапезовал Иван Григорьевич. Старый служилец, ходивший в невеликом чине стряпчего, сердито посмотрел на его приношенье, затем на самого Палицына.
— Я целовал крест на том, чтоб не пить и не есть с земскими, не иметь с вами общения...
Гневный рев прервал миролюбивое вступление. Бутыль и обе чарки полетели на пол. Вторую бутыль воинский голова успел спасти.
— Прочь! — Палец Ивана Григорьевича указывал на дверь. — Поучись вежеству, щенок!
Аверкий, отступая от разлившейся красной лужи, в злом возбуждении процедил:
— Ты местом и званием меня не выше, Иван Григорьич. Из уважения к твоей седине не плюну в тебя и не ударю... Ты не дослушал. Я хочу пить с тобой...
— А я зарок давал, чтоб мне не пить и не сидеть с опричными, — снова рыком оборвал его Старый.
— Я хочу пить с тобой не за опричнину! — тоже перешел на яростный крик Палицын. — Хочу пить с тобой за земщину, чертова корова тебя забодай, старый дятел!
Пока стряпчий осмысливал его слова, он поставил бутыль на стол и подобрал с пола чарки. Сдул с них пыль, наполнил вином и уселся напротив посла. Иван Григорьевич тоже опустился на лавку и в брезгливой досаде уставился на него.
— Ты думаешь, в опричнине все такие, как пес Малюта, царев любимец. Такие же палачи и выродки, — говорил Аверкий, взяв свою чарку и стукнув ею о другую. — Нет. Разные есть. — Он отпил половину и прислушался к ощущениям от аглицкого вина. — Есть и те, которые понимают, что царь-то наш — безбожный злодей.
Глаза в глаза они бороли друг дружку — кто кого переглядит.
— Ну... — хмыкнул Старый и взял чарку. Отпил.
— Да всякая-то власть от Бога, как сказано, — продолжал Палицын, — и повиноваться ей должно не за страх, а за совесть... А не все понимают, для чего Бог садит на царское место злодея.
— Ты-то, видно, знаешь, — настороженно усмехнулся Иван Григорьевич. — Молодой, да ранний.
— Мне двадцать один. А башковитый я с пеленок. Догадал. — Аверкий допил до дна и налил снова. — У нас ведь как. Царю более повинуются, чем Богу. Так вот вам душегуб в государях — ему станете повиноваться? Стали! А должно не так. И для того злодей над всеми поставлен, чтоб Богу более голову склоняли, нежели царю... Когда на Москве прошлым летом казнили дьяков и приказных, новгородских да московских, толпы покорно глядели на изуверство. Хоть никто их не держал, силой не гнал смотреть. А надо было б, чтоб в церквах яблоку негде было упасть. Так нет, церкви пустые стояли. Опричные по храмам рыскали, высматривали, кто за казнимых молится — со смехом тех плетьми приголубливали. Никоторый поп голоса не возвысил против людоедских казней... Один только поперек царской воли встал — Филипп-митрополит, да и того два года как удавили. Больше охотников царю перечить не нашлось. Держава московская в руки злобесному правителю отдана, а у нас все то же — жрут, блудят, воруют. Что ты на опричнину киваешь, Иван Григорьич. В земщине все то же, только скрытнее, осторожнее, трусливее, чтоб не пойман — не вор...
Аверкий, задохнувшись от внутреннего своего гнева, припал к чарке. Старый в задумчивости двигал морщинами на лбу.
— О чем думаешь, Иван Григорьич?
— А думаю я, сынок, — с оттяжкой произнес посол, — вот о чем. Что говоришь ты мне все это для того, чтоб я, старый остолоп, разомлел от твоих откровений да распустил язык, как баба. А уж потом натравить на меня своих дружков, псов опричных, и на клочки покромсать...
От резкого удара кулака о стол подпрыгнули чарки и бутыль едва не опрокинулась. Аверкий, встряхнув отбитой рукой, почти с ненавистью дышал в лицо Старому.
— Я. За то. Что понял все это, — едва сдерживаясь, чеканил он. — Двумя своими. Младенцами заплатил. — Слова сквозь стиснутые зубы проталкивались с трудом. — А ты!..
Напряженно игравшее мышцами злое лицо его вдруг расслабилось. Посидев молча, он продолжал, уже спокойно:
— Через седмицу, как мы на Поганой луже в Москве порезали на куски большого дьяка Висковатого и сварили кипятком земского казначея Фуникова, и других сто двадцать вырезали... а потом жен и детей их до полусотни казнили... так и сгорели мои сынки в лихорадке. Бог наказал. Первому полтора года было, младшенький только народился. Федосья, жена моя, от горя умом подвигнулась... Теперь третьего носит. Велел домашним следить за ней, как за дитятей неразумной. Родит — авось посветлеет умом. Ты, Иван Григорьич, — Палицын в упор давил взглядом на посла, — можешь представить, как это — две седмицы каждую ночь насиловать собственную жену, чтоб забрюхатела? Рот ей зажимать, когда она орет на весь дом, руки бабе заламывать... от срама себя люто ненавидеть...
С шумным вздохом старик поднес ко рту чарку и осушил.
— Немца Гилмора-то откуда знаешь? — примирительно спросил он.
— Кого?.. — будто очнулся Палицын. — А, этого. В опричных он ходил, наемный стрелок. Только тогда он был Генрих Шульц из амбуржских немцев. Теперь стал со скобленой рожей и из аглицких немчинов. Не признается. Но я его желтые кошачьи глаза хорошо помню... Сбежал... Не поймали. Здесь, выходит, пристроился. Да и плевать на немца. Пускай живет, как хочет...
— Не плевать. — Старый качнул седой, коротко стриженной головой. — Гилмор этот к настоятелю здешнему все ходит. Выпрашивает у него знающего кормщика, чтоб на Обь-реку аглицким кораблям путь показал. Игумен Герасим отбрехивается как может. А мне так объяснил: поморы на словах иноземцам путь рассказывают, но пройти по нему нельзя из-за льдов на море великих. Сами-то поморские мужики иным путем на Обь ходят — где морем, а где реками и волоком через матерую землю... Для чего я в Норвегу послом плыву, знаешь? Договариваться с варягами, чтоб границу между ими и нами в лопской земле прочертить. Спорам конец положить. Уж больно много варяги государевой нашей земли хотят... А теперь слушай внимательно, господин воинский голова. Аглицкие или другие немцы все равно когда-нибудь путь до Оби и далее найдут. И придет нам тогда время уже к ним ездить, как я теперь к норвежанам, землю с немцами в Обдории и Мангазее делить. Вот чтоб не было того, нынче же надо поставить им преграду.
— Так я ж в другую сторону плыву, — недоумевал Аверкий. — За тобой почти. Зачем мне все это сказываешь, Иван Григорьич?
— Хочу, чтоб ты поведал про это опричным думным дьякам, — вздохнул Старый. — Меня-то, земщину, там слушать не станут, окромя того, что до моего посольского дела касается. А то и помру в дороге, либо море похоронит.
— Обещать не могу, — подумав, сказал Палицын. — Год на Печенге-реке жить буду.
— Не обещай. Ты сделай.
Они стукнули чарками.
3
Сенная дверь громыхнула, впустив нового гостя. Это был молодой еще человек в европейском платье, со шпагой на боку, с бородой норвежского шкипера и аккуратной голландской щеточкой усов. Оглядев помещение, занятое столами, скамьями и мирно беседующими за кружкой-другой людьми, он уверенно выбрал стол в дальнем углу корчмы.
— Эй, хозяйн! — крикнул он по-русски, скинув на стол шляпу и усевшись. — Мера хлебный вино и пойда!
— Доброго здоровьичка, мистр Симон! — как хорошего знакомого приветствовал его корчмарь, содержатель единственной в Коле питейной избы, чьими завсегдатаями были норвежские, голландские, брабантские моряки и торговые люди. — Сей же миг сделаем!
— А вы здесь знамениты, Салинген, — заговорил на фламандском наречии человек, сидевший за этим же столом напротив и неторопливо смаковавший рейнское вино.
— Это входит в мои обязанности, — с располагающей улыбкой на том же языке ответил Симон ван Салинген, секретарь и агент Антверпенской торговой компании. — Я завожу дружбу со всеми, кто может быть полезен. Со старейшинами поселений, с русскими попами и сборщиками пошлин, с купцами и простыми рыбаками. Русские любят усаживать за стол гостей, и от них многое можно узнать, если иметь хорошее здоровье.
